Едва высадившись в Венеции, я поспешил к г-же
Орио, но ее дом был пуст. Сосед сообщил мне, что
она вышла замуж за г-на Роза и поселилась в его
доме. Поговорив с соседом, я узнал дальнейшее.
Первая же новость, поразившая меня, была та, что
Нанетта стала графиней Р. и живет в Гвасталле вместе со сво-
им супругом.
Через двадцать четыре года я увидел ее старшего сына,
офицера на службе инфанта-герцога Пармского.
Что касается Мартон, то, подвигнутая чувством благоче-
стия, она стала монахиней в Мурано. Двумя годами позже я
получил от нее письмо, так и дышащее лампадным маслом, в
котором она заклинала меня именем Иисуса Христа и Святой
Девы не пытаться больше ее увидеть.
... Я ее больше не видел, а она, в 1754 году, меня видела, о
чем я расскажу в свое время.
Зато г-жа Манцони была все та же. Она предупреждала ме-
ня, что я недолго пробуду военным, и когда я сказал ей, что я и
в самом деле решил оставить военную службу, она смеялась до
коликов. Поинтересовавшись, на что же я намерен променять
шпагу, и получив ответ, что я подумываю об адвокатстве, она
рассмеялась снова и сказала, что для этого уже поздно, время
упущено. Мне было тогда только двадцать лет.
... Через несколько дней я получил отставку, снял унифор-
му и оказался полным хозяином собственной персоны.
Чтобы жить, надобно было выбрать род занятий, и я ре-
шил попытаться поддержать свое существование игрой, но
госпожа Фортуна рассудила иначе: через неделю я спустил все,
чем располагал. Что было делать? Я вспомнил о профессии
скрипача. Когда-то аббат Гоцци неплохо обучал меня игре на
этом инструменте, я вполне мог пиликать в театральном орке-
стре. С помощью Гримани я стал оркестрантом в театре Сан-
Самуэле, где зарабатывал экю в день в ожидании лучших вре-
мен.
Оценивая себя беспристрастно, я понимал, что мне вряд
ли придется теперь бывать в таких домах, куда я был вхож в
прежние, до моего падения, времена. Что же! Меня могли счи-
тать шалопаем, но я плевал на это; меня могли презирать, но
меня утешало то, что сам я не считал себя достойным презре-
ния. Теперешнее положение после тех блестящих ролей, какие
мне выпадало играть, было унизительным; но хотя я и мог его
стыдиться, оно меня не принижало полностью: Фортуна на
этот раз отвернулась от меня, но я не терял надежд на ее благо-
склонность в будущем, ибо я был молод, а эта ветреная богиня
почти никогда не отказывает молодости.
... В половине апреля 1746 года синьор Джироламо Корна-
ро, старший сын в семействе Корнаро делла Реньо, сочетался
браком с девицей из дома Соранцо де Сен-Поль, и я имел
честь присутствовать на этом торжестве... в роли деревенского
скрипача. Я был среди многочисленных оркестрантов, играв-
ших на балах, которые давались в течение трех дней в Палаццо
Соранцо.
На третий день, к концу праздника, за час до рассвета, ус-
талый до изнеможения, я бросил свое место в оркестре и от-
правился домой. Спускаясь по лестнице, я увидел человека, су-
дя по красной мантии сенатора, намеревающегося сесть в гон-
долу. Вынимая из кармана платок, он незаметно для себя об-
ронил письмо. Я поспешил подобрать его и вручил сенатору
находку. Он поблагодарил меня, спросил, где я живу, и пред-
ложил место в своей гондоле. Предложение было как нельзя
кстати, я поклонился и был посажен на скамью слева от сена-
тора.
Едва мы отчалили, он попросил меня встряхнуть его левую
руку: он что-то перестал ее совсем чувствовать, я дернул его за
руку изо всех сил, но тут же еле слышным голосом он сказал,
что теперь онемела вся левая половина и что он умирает. Я от-
дернул полог, свет фонаря осветил его: лицо перекосилось, он
действительно выглядел умирающим. Я крикнул гондолье-
рам, чтобы они немедленно высадили меня, надо было найти
хирурга и сделать кровопускание сенатору. Едва гондола успе-
ла коснуться набережной, я выскочил из нее и кинулся в бли-
жайшее кафе, там мне указали адрес хирурга. Чуть ли не раз-
бив ударами кулака дверь дома, я разбудил его и потащил, не
дав ему времени снять ночной халат, к умирающему. В то вре-
мя как врач делал свое дело, я разорвал на компрессы и бинты
свою рубашку.
Приказав лодочникам налечь на весла, я через несколько
минут доставил сенатора к его дому на Санта-Марина. С по-
мощью проснувшихся слуг мы вынесли его из гондолы, пере-
несли в дом и положили на кровать в спальне. Он был почти
без признаков жизни.
Приняв на себя роль распорядителя, я послал слугу приве-
сти как можно быстрее врача. Явившийся эскулап одобрил
принятые мною меры и произвел второе кровопускание. Счи-
тая себя вправе остаться подле больного, я расположился ря-
дом с его ложем в ожидании, когда ему потребуется моя по-
мощь.
Через час, один за другим, появились два патриция, друзья
больного. Оба они были очень встревожены и, узнав от гон-
дольеров о моей роли в оказании помощи сенатору, подступи-
ли ко мне с расспросами. Я рассказал обо всем случившемся,
они выслушали, и поскольку они даже не поинтересовались
узнать, кто я, я скромно промолчал об этом.
Больной был недвижим, и только дыхание выдавало, что
он еще жив. Ему сделали припарки и послали за священни-
ком, который, казалось, был необходим в этом положении. По
моему настоянию все другие посещения были запрещены, и
мы втроем остались в комнате умирающего до утра. Там же
нам подали в полдень обед, довольно вкусный, который мы и
съели, не отходя от кровати.
Вечером старший из двух патрициев сказал мне, что, если
у меня есть дела, я могу идти, потому что они останутся на
всю ночь в комнате больного. «И я, господа, — отвечал я твер-
дым голосом, — проведу всю ночь в том же кресле, потому что
если я отойду от больного, он непременно умрет; я знаю, что
пока я рядом с ним, жизнь его в безопасности». Это решитель-
ное заявление заставило их не только с удивлением, но и с ува-
жением посмотреть на меня.
Мы поужинали, и после ужина я узнал от этих господ (хотя
я их и не расспрашивал ни о чем), что их друг сенатор млад-
ший брат прокурора Брагадина и носит ту же фамилию. Наш
сенатор был знаменитый человек в Венеции. Он славился как
своим красноречием и большим талантом в государственных
делах, так и галантными приключениями в молодости. Много
безумств совершил он ради женщин, да и они тоже натворили
немало ради его красоты, элегантности и обходительности. Он
много играл и много проигрывал и имел в лице своего брата
злейшего врага, который даже обвинял его перед Советом Де-
сяти в попытке отравления. Дело это слушалось несколько раз
и было прекращено ввиду полной невиновности младшего
брата. Однако столь страшное обвинение подействовало на не-
давнего жизнелюбца: он стал философом и как философ искал
утешения в дружбе. Два горячо преданных ему друга были сей-
час возле него. Один из них носил славную фамилию Дандоло,
другой принадлежал к не менее известному дому Барбаро. Оба
они были честные и добропорядочные люди; им, как и их дру-
гу, было около пятидесяти лет *.
Врача, лечившего больного, звали Терро. Он избрал до-
вольно странный метод лечения: утверждал, что для спасения
пациента должно применить ртутные компрессы на грудь. Бы-
строе действие этого лекарства, обрадовавшее двух друзей, ме-
ня, напротив, напутало: за двадцать четыре часа мозг больного
пришел в сильное возбуждение. Лекарь заявил, что он это
предвидел, что ртуть дает нужный эффект и что эти явления
проявятся скоро во всем организме, оживив циркулирующие в
нем флюиды.
В полночь наш больной буквально горел: я наклонился к
нему — я увидел глаза умирающего и услышал тяжелое пре-
рывистое дыхание. Тогда я разбудил его задремавших друзей
и объявил, что их друг непременно умрет, если немедленно не
приостановить действие злосчастного лекарства. В ту же мину-
ту, не дожидаясь их ответа, я снял с его груди пластырь, тща-
тельно обмыл грудную клетку теплой водой, и уже через три
минуты мы услышали, как дыхание успокаивается, и скоро он
погрузился в глубокий сон. И тогда, наконец, мы смогли тоже
уснуть, обрадованнные, а особенно я, случившимся на наших
глазах улучшением состояния нашего подопечного.
Пришедший рано утром врач несказанно обрадовался,
увидев своего пациента в хорошем состоянии. Но когда г-н
Дандоло сообщил ему о принятых ночью мерах, он пришел в
страшный гнев, говоря, что пренебрежение ртутью погубит
больного, и поинтересовался, по чьему распоряжению были
отменены его рецепты. И вдруг г-н Брагадин заговорил: «Док-
тор, — сказал он, — тот, кто освободил меня от ртутных комп-
рессов, по-видимому, гораздо более сведущ в медицине, чем
вы». И он указал на меня.
Я не знаю, кто выглядел более удивленным в этот момент:
доктор ли, увидев перед собой совершенно незнакомого мола-
дого человека, которого он, естественно, должен был принять
за шарлатана и которого, тем не менее, объявили более сведу-
щим, чем он, или я, только что, без всякого моего намерения,
провозглашенный светилом медицины. Я постарался де-
ржаться с величайшей скромностью, хотя мне очень хотелось
рассмеяться, врач же смотрел на меня со смешанным чувст-
вом замешательства и досады, как на наглого самозванца, де-
рзнувшего захватить его место. Наконец, он обратился к боль-
ному, сказав, что в таком случае он отказывается от лечения.
Он ушел, предоставив мне превратиться в лейб-медика одного
из самых знаменитых членов Сената Республики Венеция. В
сущности, я уже был им, и это меня ничуть не испугало: твер-
дым голосом сказал я больному, что надо только строго при-
держиваться режима, а там крепкая его натура и приближаю-
щаяся благодатная пора быстро поставят его на ноги.
Отставленный врач рассказал эту историю всему городу, и
так как больному день ото дня становилось лучше, один из его
родственников, допущенный, наконец, к его ложу, спросил, как
же он не побоялся довериться в своем лечении какому-то теат-
ральному скрипачу. Г-н Брагадин резко прервал его, сказав,
что познания этого скрипача не менее обширны, чем у всех
медиков Венеции вместе взятых.
Этот синьор прислушивался ко мне, как к своему оракулу,
и его друзья относились ко мне с тем же уважением. Это очень
воодушевляло меня, и я с видом заправского знатока рассуж-
дал о физических свойствах, поучал, цитировал никогда не чи-
танных мною авторов.
Г-н Брагадин, имевший пристрастие ко всему таинствен-
ному и мистическому, сказал однажды, что я обладаю удиви-
тельно глубокими для столь юного возраста знаниями, и, оче-
видно, дело тут не обошлось без помощи сверхъестественных
сил. Он просил меня не таиться и сказать ему всю правду.
Вот что такое случай и сила обстоятельств! Не желая оби-
деть моего благодетеля сомнением в его проницательности, я
не стал объяснять, что он очень ошибается, я имел глупость
сделать ему, в присутствии обоих его друзей, ошеломляющее,
насквозь выдуманное мною, конфиденциальное сообщение:
да, я действительно связан с таинственными силами, я владею
особой числовой таблицей, с помощью которой я, задавая воп-
росы, предварительно зашифровав их цифрами, получаю от-
веты, тоже в цифрах, делающие для меня известным то, что
неизвестно никому на свете. Г-н Брагадин сказал, что это
Ключ Соломона, то, что в просторечье зовется каббалой*. Он
спросил, кто выучил меня этой науке.
— Старик-отшельник, — ответил я без смущенья, — он жил
в Испании в горах Карпанья. Я имел случай с ним познако-
миться, когда попал под арест в испанской армии.
— Ты владеешь, — сказал сенатор, — истинным сокрови-
щем, и от тебя самого зависит та великая польза, какую ты
можешь извлечь из этого.
— Не знаю, какую пользуя могу извлечь из этой науки, —
отвечал я, — ведь ответы, получаемые от моей таблицы, чаще
всего настолько туманны, что я ничего не могу в них понять.
Хотя благодаря тому, что я составил однажды свою пирамиду,
я имел счастье познакомиться с Вашим Превосходительст-
вом.
— Как же это?
— К концу второго дня праздника в доме Соранцо мне за-
хотелось спросить у моего оракула, предстоит ли мне на балу
какая-нибудь неприятная встреча. Я получил такой ответ: «По-
кинь праздник ровно в десять часов». Я послушался и встретил
Ваше Превосходительство.
Три моих слушателя замерли пораженные. Г-н Дандоло
первым попросил меня ответить на вопрос, который он мне
сейчас предложит; истолкование ответа он возьмет на себя, по-
тому что дело известно только ему одному.
Я вынужден был согласиться, за дерзость надо было рас-
плачиваться. Он написал вопрос, дал его мне, я прочел и ниче-
го не понял: тем не менее надо было отвечать. Если вопрос был
настолько темен, что я ничего не мог понять, вполне естест-
венно я ничего не должен был понять и в ответе. Я придумал
четыре стиха, предварительно записал их цифрами, предоста-
вив интерпретацию ответа вопрошавшему. Сам я, разумеется,
сохранял вид полнейшего равнодушия и непонимания. Г-н
Дандоло перечихал ответ несколько раз, удивился, понял все:
это изумительно, это непостижимо, это язык небес! Цифры
были всего лишь посредниками, но ответ был продиктован
бессмертным разумом.
Радость г-на Дандоло побудила его друзей в свою очередь
подступить ко мне с вопросами. Мои, совершенно непонятные
мне самому, ответы привели их в экстатическое состояние. Я
получил столько похвал, что мог только поздравить себя с об-
ладанием чудесным даром, о котором я и не подозревал до се-
го дня. Разумеется, поскольку я увидел, что могу быть полез-
ным Их Превосходительствам, я объявил им о своей всегдаш-
ней готовности к их услугам.
Тогда все трое спросили, сколько времени понадобится
мне, чтобы посвятить их в тайны этого чудесного шифра. «Со-
всем немного времени, господа, — ответил я, — и я охотно по-
свящу в него вас. И хотя отшельник предупредил меня, что ес-
ли я захочу поделиться с кем-либо открытой мне тайной, я
умру на третий день, я не верю в эту опасность».
Г-н Брагадин, будучи человеком более сведущим, чем я,
тут же возразил мне с весьма серьезным видом, что пренебре-
гать этой опасностью нельзя ни в коем случае. С этого момен-
та никто из них не обращался более ко мне с подобной прось-
бой. Они решили, и совершенно справедливо, что если они
смогут привязать меня к себе, то это сделает их как-то сопри-
частными к великой науке. Таким образом я стал жрецом-
предсказателем, иерофантом этих трех синьоров, людей поч-
тенных и доброжелательных, которых, однако, несмотря на
всю их литературную образованность, трудно было назвать
людьми истинно знающими. Они истово верили в химеры ок-
культных наук и в существование совершенно невозможных
вещей. Они уже считали, например, что с моей помощью ста-
нут обладателями философского камня, универсальной меди-
цины, лекарства всех лекарств; смогут стать собеседниками
элементарных частиц материи и духа и даже, благодаря моему
таинственному дару, проникнут в тайны всех правительств Ев-
ропы.
Получив ответы на вопросы о минувшем, удостоверясь в
великой силе моей науки, они приступили к выяснению тайн
настоящего и будущего. Мне было нетрудно угадывать, по-
скольку мои ответы всегда были двусмыслены; я позаботился,
однако, чтобы все прояснялось лишь после того, как событие
произойдет: таким образом моя «каббала», подобно оракулу в
Дельфах, не знала неверных пророчеств. Я постиг тогда лег-
кость, с какою жрецы древности дурачили языческий мир; я
увидел, как легко смогу обходиться с легковерными глупцами,
и понял римского оратора, сказавшего об авгурах, что они не
могут смотреть друг на друга без улыбки. Но я не понял и не
смогу, наверное, никогда понять, почему Отцы Церкви, буду-
чи не столь просты и невежественны, как наши евангелисты,
не могут проникнуть в тайны оракулов и объясняют их пред-
сказания кознями дьявола. Они не могли бы выставлять столь
странное объяснение, знай они тайну моей «каббалы» и прочих
ухищрений. В этом смысле трое моих почтенных друзей напо-
минали святых отцов: они были умны, но суеверны и совсем
не философы. Правда, доброта их сердец не позволяла им при-
писывать точность моего оракула дьявольской ловкости, на-
против, они считали, что мои ответы продиктованы ангелом.
С этими тремя оригиналами, заслуживающими всяческо-
го уважения как за свои нравственные достоинства и порядоч-
ность, так и за их доверие ко мне и возраст, не говоря уж о бла-
городстве происхождения, я провел чудесные дни. Правда, по-
рой их неутолимая жажда знаний держала нас всех по десять
часов кряду взаперти от остального мира.
В конце концов я сделал их своими ближайшими друзья-
ми, рассказав обо всем, что происходило со мной раньше, не
без утайки, однако, некоторых подробностей, дабы не делать
их свидетелями смертных грехов. Разумеется, даже в собствен-
ных глазах я не выглядел вполне честным человеком, но если
читатель, перед которым я исповедуюсь, знает этот мир и ве-
дает человеческое сердце, пусть он задумается, прежде чем
осуждать меня, и тогда, быть может, он признает, что я заслу-
живаю известной снисходительности.
Мне скажут, что если я хотел держаться правил поведения
нравственного человека, мне не надо было бы искать дружбы с
ними или же я должен был рассеять их заблуждения. Я бы не
стал отрицать это, но ответил, что мне было двадцать лет, что я
был всего лишь простым скрипачом, и, попытайся я открыть
им глаза, они рассмеялись бы мне в лицо, назвали невеждой, а
затем отвернулись бы от меня.
Да я и не имел никакого желания выступать в качестве
апостола, и если б я принял героическое решение плюнуть на
них, как только они признали меня за прорицателя, я бы ока-
зался всего-навсего мизантропом, врагом и тех людей, кото-
рым я доставлял невинные радости, и самого себя, двадцати-
летнего лолного сил и здоровья жизнелюбца. Я мог бы пренеб-
речь вежливостью и милосердием, я мог бы оставить умираю-
щего Брагадина, наконец, и в результате всего этого я допу-
стил бы, чтобы три достойных человека стали, благодаря их
мании, жертвами первого попавшегося пройдохи, который
вытянул бы из них на свал химерические опыты все их состо-
яние.
... Я выбрал, мне кажется, самое верное, самое благородное
и самое естественное решение.
Благодаря дружбе с этими тремя людьми я получил удо-
вольствие стать предметом пересудов и подозрений болтунов,
чесавших языки в рассуждениях о феномене, который никак
не могли объяснить. Вся досужая Венеция ломала голову, пы-
таясь понять, что связывает меня с этими тремя людьми: что
общего у них, столь возвышенных, со мной, таким земным; у
них, людей столь строгих нравов, со мной, распутным и де-
рзким гулякой.
В начале лета г-н Брагадин уже был в состоянии присутст-
вовать в Сенате, и вот что он сказал мне накануне своего пер-
вого выхода из дому:
«Кто бы ты ни был, я обязан тебе жизнью. Все выбиравшие
для тебя дороги, пытавшиеся сделать из тебя священника,
доктора, адвоката, солдата, наконец музыканта, были жалкими
глупцами, не понимавшими твоего предназначения. Но Бог
послал .ангела, и он привел тебя ко мне. Я узнал тебя и смог те-
бя оценить; чтобы стать моим сыном, тебе достаточно назвать
меня отцом, их; той же минуты все в моем доме будут считать
тебя таковым до дней моей смерти. Твои комнаты готовы, рас-
порядись перенеси туда свои вещи; у тебя будет слуга, в твоем
распоряжении будет .гондола, ты будешь есть за моим столом
и получать десять цехинов в месяц на карманные расходы. В
твоем возрасте я получал от моего отца меньше. Не обязатель-
но, чтобы ты .сразу же позаботился о своем будущем, развле-
кайся, если хочешь,, но прошу тебя помнить, что я твой друг, а
не только отец, и рассчитывай на мои советы всегда, когда они
тебе понадобятся; во всем, что с тобой будет происходить, я бу-
ду тебе верным, повторяю, другом*.
Я бросился перед ним на колени, чтобы выразить всю
свою признательность, а потом обнял его, произнеся заветное
слово «отец». Од, прижав меня к сердцу, назвал дорогим сы-
ном; я обещал ему послушанием любовь. После этого два?ш
друга, остававшиеся все еще в палаццо, явились также меня
обнять, и мы поклялись друг другу в вечной братской дружбе.
Такова, любезный читатель, история моей метаморфозы и
конец приключения, превратившего меня из жалкого скрипа-
ча, пиликающего в оркестрике, в богатого и благородного от-
прыска знатной фамилии-. Фортуна, которой угодно было
явить мне еще раз образчик своей непостоянной натуры, осча-
стливила меня в то время, когда я шел по пути, никак не свя-
занным с благоразумием. Она не обладала, однако, властью
заставить меня подчиниться законам сдержанности и осмот-
рительности, которые одни только могли обеспечить мое
прочное будущее.
Мой пылкий характер, непреодолимая склонность к удо-
вольствиям, непобедимое стремление к независимости вряд
ли могли смириться с теми условиями, которые диктовало
мне мое новое положение: я не мог быть ни осторожным, ни
предусмотрительным. Поэтому я начинал жить, стараясь быть
свободным от всего, что могло ограничить мои склонности, я
полагал возможным для себя стать выше предрассудке».
Итак, я решил вести жизнь полностью свободного человека
в стране, подчиненной аристократическому наследственному
правительству, это не удалось бы и в том случае, если та же
капризная фортуна сделала бы меня членом этого правитель-
ства, ибо Республика Венеция считала первым своим долгом
охранять незыблемость порядка*. В конце концов, она сдела-
лась рабой так называемых государственных соображений. Ей
пришлось отдать, все в жертву этим соображениям, этому
raison d'Etat (Государственный разум)
Но оставим эту материю, ставшую с недавних пор общим
местом для всех; род человеческий, во всяком случае а Европе,
убедился, что безграничная свобода ничуть не зависит от об-
щественного строя. Я задел эту тему только для того, чтобы
дать читателю представление о моем образе жизни в те време-
на, когда я начал торить дорогу, приведшую меня в конце кон-
цов в республиканскую государственную тюрьму.
Достаточно богатый, одаренный от природы приятной
внешностью и обаянием, отчаянный игрок, настоящий дыря-
вый кармаи, острый и находчивый собеседник, поклонник
всех хорошеньких женщин, не терпящий соперников, люби-
тель веселых компаний, я мог возбуждать ненависть; но всегда
готовый расплачиваться собственной персоной, я считал, что
могу себе позволить все, и видел мой долг в том, чтобы пре-
одолевать любые стесняющие меня преграды.
Подобное поведение не могло нравиться трем почтенным
особам, превратившим меня в своего оракула, но они предпо-
читали молчать. Лишь добрейший Брагадин заметил как-то,
что я повторяю все безумства его молодости и что мне придет-
ся платить за них, когда я подойду к его теперешнему возрасту.
Конечно, я пренебрег предостережением- этого уважаемого
мною человека и продолжал жить, как жил. И вот первый урок,
который дала мне его мудрая опытность.
Я свел знакомство с молодым польским дворянином За-
войским. В ожидании получения денег из своего отечества он
жил на то, что охотно ссужали ему венецианцы, очарованные
внешностью и чисто польскими манерами. Мы сдружились, я
открыл ему свой кошелек; добавлю, что он сделал то же самое
еще с большей широтой через двадцать лет в Мюнхене. Это
был славный малый, не слишком, правда, большого ума, но
и такого вполне хватало ему для хорошей жизни. Он умер
лет пять-шесть тому назад министром пфальцского прави-
теля.
Однажды во время прогулки этот любезный молодой чело-
век представил меня некоей графине, очень мне понравившей-
ся. Вечером мы отправились к ней с визитом и после знаком-
ства с ее супругом, графом Ринальди, были приглашены
отужинать. Муж ее, между тем, держал банк, и я, понтируя
вместе с очаровательной графиней, выиграл пятьдесят дука-
тов.
В восторге от столь приятного знакомства, на следующее
утро я отправился к Ринальди один. Граф встретил меня изви-
нениями: жена еще не поднялась, и ей придется принять меня,
не вставая с постели. Я был введен в спальню. Графиня обош-
лась со мной самым непринужденным образом и, оставшись
со мной наедине, повела дело столь искусно, что, ничем не
скомпрометировав себя, сумела мне внушить большие надеж-
ды. В тот момент, когда я приготовился откланяться, я по-
лучил от нее приглашение на ужин. Вечером снова была иг-
ра, и я, играя, как и накануне в паре с графиней, опять ока-
зался в выигрыше. Я покинул их дом окончательно влюблен-
ным.
На следующий день я опять отправился туда, надеясь най-
ти графиню еще более расположенной ко мне, но когда я по-
просил доложить о себе, мне было сказано, что графини нет
дома.
Я не замедлил явиться вечером. После многочисленных
извинений банк снова был сооружен, и я проиграл все, что вы-
играл накануне. После ужина, отпустив всех посторонних, хо-
зяин решил предоставить мне и Завойскому возможность ре-
ванша. Денег у меня уже не оставалось, я играл на честное сло-
во, и когда мой проигрыш достиг пятисот цехинов, граф сло-
жил карты.
На этот раз мое возвращение домой было печальным.
Честь обязывала меня завтра же заплатить долг, а у меня не
было ни гроша. Любовь еще более усиливала мое отчаянье: я
предвидел свое безмерное унижение в глазах любимой жен-
щины. Это состояние столь явственно отражалось на моем ли-
це, что не могло укрыться от глаз г-на Брагадина. Очень дру-
жески он стал расспрашивать меня и просил во всем доверить-
ся ему, я понял, что ничего другого не остается, и рассказал, по
наивности, всю историю, закончив словами, что я обесчещен,
а жить обесчещенным не смогу. Он утешил меня, сказав, что в
этот же день заплатит мой долг, если я обещаю ему никогда не
играть на честное слово. Поцеловав ему руку, я охотно принес
такую клятву. Затем я отправился прогуляться, чувствуя, как
спадает с души огромная тяжесть: я знал, что мой добрый отец
вручит мне к вечеру пятьсот золотых монет, и радовался тому,
как восхитится моей точностью прелестная графиня. Надежды
мои снова расцветали, и мне было не до сожалений о столь
крупной сумме. Однако, думая о великодушной щедрости мо-
его благодетеля, я твердо решил никогда не нарушать данную
ему клятву.
Я весело пообедал вместе с моими тремя друзьями без ма-
лейшего упоминания о докучном деле. Едва мы поднялись от
стола, как слуга вручил г-ну Брагадину письмо и какой-то па-
кет. Вскрыв письмо и отослав слугу, он попросил меня пройти
с ним в его кабинет. Как только мы затворили за собой дверь,
он протянул мне пакет: «Вот, — сказал он, — возьми пакет, это
твое». Открыв пакет, я обнаружил в нем сорок цехинов. Видя
мое удивление, г-н Брагадин усмехнулся и дал мне еще и
письмо, которое содержало в себе следующее: «Г-н Казанова
должен знать, что игра, которая велась минувшей ночью, была
всего лишь шуткой: он мне ничего не должен. Моя жена посы-
лает ему половину суммы, которую он проиграл наличными.
Граф Ринальди».
Видя мое недоумевающее лицо, г-н Брагадин смеялся от
всей души. Все поняв, я бросился ему на шею со словами бла-
годарности и обещаниями впредь быть умнее. Завеса спала с
моих глаз: я почувствовал себя выздоровевшим от любви, и
только горечь от того, что я был обманут вдвойне — и мужем,
и женой, — осталась в моем сердце.
На другой день рано утром меня навестил Завойский, что-
бы сообщить, что меня ждут к вечеру и что он восхищен моей
щепетильностью в уплате долгов чести. Я не стал разубеждать
его, но никогда больше не бывал я у графа Ринальди. Только
через шестнадцать лет я встретил его еще раз в Милане. Завой-
ского же я посвятил во всю эту историю только в 1787 году в
Карлсбаде.
Через три или четыре месяца я получил еще один, не ме-
нее весомый урок Завойский познакомил меня с неким фран-
цузом по фамилии Л'Аббадье, который ходатайствовал перед
правительством о получении места инспектора сухопутных
войск Республики. Назначение это зависело от Сената, я пред-
ставил его моему покровителю, и поддержка французу была
обещана. Однако инцидент, о котором я сейчас расскажу, по-
мешал выполнению этого обещания.
Как-то мне для уплаты неотложных долгов понадобилось
сто цехинов, и я попросил их у своего опекуна.
— А почему бы, мой милый, — спросил он меня, — тебе не
доставить такое удовольствие г-ну Л'Аббадье?
— Я не решаюсь, дорогой отец.
— А ты решись, я думаю, что он охотно ссудит тебе эту
сумму.
— Я в этом очень сомневаюсь, но попробую.
Я увидел Л'Аббадье назавтра и после короткой преамбулы
изложил ему, какого рода услугу я ожидаю от него. Он рассы-
пался в извинениях, привел тысячи причин, сказал все, что
положено говорить, когда хотят вежливо отказать в просьбе. Я
откланялся и поспешил к своему патрону рассказать ему о
моей неудачной попытке. Улыбаясь, он сказал мне, что этот
француз совсем не так умен, как казался.
Беседа эта происходила именно в тот день, когда назначе-
ние должно было обсуждаться в Сенате. Я отправился в город
по своим делам или, точнее сказать, по своим забавам, вернул-
ся я поздно и отца увидел только на следующее утро; поздоро-
вавшись, я сказал ему, что собираюсь пойти с поздравлениями
к новому инспектору.
— Избавь себя от этого труда, сын мой, Сенат отказал в хо-
датайстве.
— Как? Три дня назад Л'Аббадье был совершенно уверен в
противном!
— Он не ошибался, декрет был бы уже подписан, если бы я
не выступил против. Я разъяснил Сенату, что столь важный
пост нельзя поручить иностранцу.
— Я очень удивлен, ведь Ваше Превосходительство еще
вчера не думали об этом.
— Ты прав, но до вчерашнего дня я не знал его достаточно
хорошо. А вчера я понял, что у этого субъекта совсем не та го-
лова, какая нужна на этой должности. Разве человек, находя-
щийся в здравом уме, может отказать в такой безделице, как
сотня цехинов? Этот отказ стоил ему важного места и трех ты-
сяч экю, которые он получал бы в этой должности.
Выйдя из дому, я неожиданно встретил Завойского; с ним
был и Л'Аббадье, которого я никак не хотел увидеть. Этот по-
следний был в ярости.
— Если бы вы предупредили меня, что сотня цехинов нуж-
на для того, чтобы заткнуть глотку Брагадину, я бы нашел воз-
можность доставить вам эту сумму.
— Если бы у вас была голова инспектора, вы бы сами мог-
ли догадаться об этом.
Этот злопамятный человек оказался мне весьма полезным;
он рассказывал об этом случае всем, кто желал его слушать; с
тех пор всякий нуждающийся в помощи моего покровителя
обращался сначала ко мне. Вскоре все мои долги были уплаче-
ны...
ОТ ПЕРЕВОДЧИКА
Тек, под строгим, но надежным покровительством богатого и знатного
венецианца начинает Казанова третье десятилетие своей жизни, которое
окончится заключением в страшную венецианскую тюрьму «Пьомбн» («под
Пломбами»). Больше всего он занят любовными приключениями, список его
подруг разнообразен: от соблазненной крестьянской девушки до прославлен-
ной венецианской куртизанки, от титулованной дамы высшего света до до-
чери прачки. Зачастую, по его собственному признанию, «он влюбляется,
чтобы разогнать скуку». Привязанности его кипучи, но кратки. Самая про-
должительная загадочная француженка Лнриетта (этот эпизод послужил
основой для пьесы М. Цветаевой «Приключение») провела с ним целых три
месяца.
Второй страстью Казаковы были карты, игра. Он сам пишет, что ценил
лишь те деньги, которые добывал за карточным столом. Но постепенно по-
является и еще один источник дохода. Став невольно (см. историю лечения
сенатора Брагадина) магом и кудесником, Казанова мало-помалу втягива-
ется в «общение со сверхъестественными силами». Для этого ему приходится
заниматься и химией, и медициной, и исследованиями.различных старин-
ных манускриптов. Все это помогает ему дурачить многих простаков, но все
чаще привлекает внимание властей: обвинение в чародействе и магии было
даже в просвещенном XVIII веке достаточно серьезным»
Так прожигает в погоне за удовольствиями свою жизнь этот талантли-
вый, смелый человек. Поле его деятельности пока что Италия, он колесит по
городам и весям этой страны: Милан, Матуя, Парма, Чезена. Но в конце
концов он вынужден покинуть не только Венецию, но и выехать за пределы
Италии. Казанова оказывается в Париже. Здесь он занимается все тем же:
женщины, карты, магия. После Парижа поездка по Европе: Дрезден, Вена.
Наконец, после нескольких лет отсутствия он возвращается в родной город.
Он повидал Европу, познакомился со многими выдающимися людьми и i
полицией двух крупнейших европейских столиц. И вот он в Венеции, ему л*.
лет, почти три года он провел вдали от родного города, от палаццо Де Браг--
дин.
Итак, я возвратился в свое отечество. Чувства, которые я
испытывал, знакомы каждому истинно мыслящему человеку,
когда он вновь видит места, давшие его разуму и сердцу пер-
вые впечатления.
В моем кабинете я с радостью нашел полное «статус кво».
Слой пыли толщиной в палец на моих бумагах свидетельство-
вал, что ничья рука не нарушала их покой за эти годы.
На третий день после возвращения я приготовился сопро-
вождать на гондоле выход «Бучинторо»*. На этом корабле но-
вый дож, согласно древнему обычаю, отплывал для церемонии
обручения с Адриатическим морем, вдовой стольких мужей и
при этом всегда целомудренной невестой. Дурная погода вы-
нудила, однако, отложить торжество, и я, воспользовавшись
этим, отправился вместе с г-ном Брагадином в Падую. Мой
покровитель, который так празднично провел свою молодость,
с годами стал искать тишины и покоя и всегда удалялся из Ве-
неции накануне шумных торжеств. Проводив его до Падуи и
отобедав там, я попрощался с ним и отправился в обратный
путь, наняв почтовую карету. Случись мой отъезд двумя мину-
тами раньше или позже, никогда не произошло бы со мной то,
что произошло, и судьба моя сложилась бы совсем иначе. Чи-
татель убедится в этом.
Выехав в роковую минуту из Падуи, я около Оридажо
встретил почтовый кабриолет, запряженный двумя шедшими
крупной рысью лошадьми. Едва успел я разглядеть внутри
очень хорошенькую женщину и мужчину в немецкой унифор-
ме, как кабриолет опрокинулся. Не раздумывая, я выскочил на
ходу из кареты и успел подхватить даму, которая вот-вот и
упала бы в воды Бренты. Целомудренной рукой я восстановил
порядок ее туалета, нарушенный столь неожиданным падени-
ем.
Цел и невредим к нам подошел ее спутник, и прекрасная
незнакомка припала рыдая к его груди, потрясенная, по-мое-
му, не столько падением, сколько нескромным поведением
Я:воих юбок, открывшим постороннему взору то, что порядоч-
^ая женщина не показывает незнакомцу. Затем последовали
йчагодарности, она называла меня своим спасителем и даже
ангелом-хранителем.
Наши почтальоны подняли кабриолет, дама отправилась в
Падую, я в Венецию, где едва успел надеть маску и поспешить
в Оперу.
Назавтра ранним утром я уже был в маске, чтобы отпра-
виться вслед за «Бучинторо», который, воспользовавшись пре-
красной погодой, должен был выйти к Лидо для величествен-
ной и смехотворной церемонии. Это не то что редкое, а единст-
венное в своем роде бракосочетание проходит под наблюдени-
ем Адмирала Арсенала, отвечающего головой за благоприят-
ную погоду: малейший порыв противного ветра может опро-
кинуть корабль и сбросить в воду дожа со всей сиятельной
синьорией, посланниками и папским нунцием, призванным
освятить этот шутовской брак, к которому венецианцы отно-
сятся с суеверным почтением. Чтоб усугубить несчастье, при
всех дворах Европы не преминули бы заметить, что наконец-
то дож полностью осуществил свои обязанности супруга.
Сняв маску, я пил кофе под арками Прокураций на Сан-
Марко, когда проходившая мимо маскированная дама игриво
ударила меня по плечу веером. Не узнав маску, я не придал
этому заигрыванию никакого значения и, допив спокойно
свой кофе, встал и пошел к набережной Сепулькре, где меня
ждала гондола Брагадина. Какой-то уличный торговец демон-
стрировал за десять су изображения различных чудовищ. Сре-
ди зрителей я увидел ударившую меня. Подойдя к ней, я спро-
сил, по какому праву она позволяет себе бить меня.
— По праву спасенной вами. За то, что вы не заметили ме-
ня!
Так это была дама из кабриолета на берегу Бренты! Я по-
клонился и спросил, собирается ли она посмотреть на церемо-
нию.
— Охотно, если б у меня была надежная гондола.
Я предложил свою, довольно вместительную, и, перегово-
рив с сопровождавшим ее офицером в маске, она согласилась.
Прежде чем разместиться в гондоле, я попросил их от-
крыть лица, но они сказали, что у них есть резоны оставаться
неузнанными. Тогда я спросил, не принадлежат ли они к како-
му-либо иностранному посольству; в таком случае я, хотя и с
величайшим сожалением, вынужден просить их выйти из гон-
долы — на гребцах моих ливреи патрицианского дома, и мне
не хочется иметь неприятности с государственной инквизи-
цией. «Нет, — отвечали они, — мы венецианцы»*.
Мы двинулись за «Бучинторо», и, сидя рядом с дамой, я
решился на кое-какие вольности, но не встретил понимания:
она пересела на другое место. После окончания торжества мы
возвратились в Венецию, и офицер сказал мне, что если я со-
глашусь отобедать в Соваджо, они мне будут весьма обязаны.
Я согласился, мне было любопытно узнать поближе эту жен-
щину — желание вполне естественное, если вспомнить, что от-
крылось моему взору при падении из экипажа. Офицер поспе-
шил вперед распорядиться насчет обеда, и мы остались вдво-
ем.
Я сразу же признался красавице, что влюблен в нее, что у
меня есть в Опере ложа и она в полном ее распоряжении и, ес-
ли мне будет позволено надеяться, что я не потеряю время на-
прасно, я буду верным ее слугой до окончания карнавала.
— Если вы намерены быть суровой со мной, прошу вас не
стесняться и сказать об этом без обиняков.
— А я прошу вас также откровенно сказать, за кого вы меня
принимаете?
— За совершенно очаровательную женщину, будь вы кня-
гиня или окажись из более низкого сословия. Итак, я осме-
люсь надеяться, что вы будете ко мне милостивы, в противном
случае позвольте сразу же после обеда откланяться.
— Вы вольны поступить как вам будет угодно, но я наде-
юсь, что после обеда вы перемените тон; тот, что вы избрали
сейчас, мало располагает к себе. Мне кажется, что прежде чем
приступать к подобным объяснениям, надобно познакомить-
ся. Вы этого не чувствуете?
— О! Разумеется, чувствую, но я так боюсь быть обману-
тым!
— И этот страх подсказал вам сразу начать с конца? Стран-
но...
— Я прошу только одного ободряющего слова. Произнеси-
те его, и я тут же стану смиренным, скромным и покорным.
— Утихомирьтесь!..
Офицер ждал нас у дверей. Как только мы поднялись в
комнату, она сняла маску и оказалась еще привлекательней,
чем накануне. Мне оставалось только узнать теперь, был ли
офицер ее мужем, любовником, родственником или надзира-
телем, так как, начиная авантюру, я хотел знать, какого имен-
но сорта мне предстоит приключение.
Итак, я предложил ей ложу, и она согласилась. Но ложи у
меня не было. И после обеда я, под предлогом неотложного де-
ла, оставил их на некоторое время. Мне удалось снять ложу в
Опера-буффо, где блистали Пертичи и Ласки. После спектак-
ля я пригласил их поужинать, а затем отвез домой на моей
гондоле. Под покровом ночи я добился от красавицы всех ми-
лостей, каких можно добиться в присутствии третьего, наря-
женного ее сторожить. При прощаньи он сказал мне:
— Ждите завтра от меня новостей.
— Где и каким образом?
— Не беспокойтесь, я вас найду.
На следующее утро мне доложили, что меня спрашивает
какой-то офицер, это был он. После обычных любезностей я
поблагодарил его за честь, оказанную мне вчера, и спросил, с
кем имею удовольствие говорить. Вот что он мне ответил, из-
лагая все очень складно, но не глядя мне в глаза:
«Мое имя П. К. Мой отец богатый и уважаемый финан-
сист, но мы с ним не ладим. Я живу на набережной Сан-Мар-
ко. Дама, которую вы видели со мной, урожденная О., жена
биржевого маклера К., а ее сестра супруга патриция П. М.
Г-жа К. в ссоре со своим мужем, и я причина этой ссоры, так
же как она — причина моей ссоры с отцом.
Эта униформа на мне потому, что я имею патенту на зва-
ние капитана австрийской армии, но я никогда там не служил.
У меня подряд на поставку Венеции говядины из Штирии и
Венгрии; это дает мне десять тысяч флоринов в год. Однако
сейчас возникли неожиданные трудности: злостное банкротст-
во и сверхординарные затраты поставили меня в крайне тяже-
лое положение. И вот я, будучи наслышан о вас уже четыре го-
да, страстно хотел познакомиться с вами. Я уверен, что само
небо устроило позавчера нашу встречу. Надеюсь, что нас свя-
жут узы самой верной дружбы, и потому я предлагаю вам дело,
в котором вы ничем не рискуете, а мне окажете столь нужную
мне сейчас поддержку».
Далее он говорил о переводных векселях, которые я должен
был акцептировать, о говядине, задержанной в Триесте и слу-
жащей гарантией погашения долга, о секвестре, который я мо-
гу на нее наложить, и т. д. и т. п.
Крайне удивленный и этим разговором, и этим совершен-
но химерическим проектом, я отказался от его предложений. С
удвоенным красноречием принялся он снова убеждать меня,
но я резко охладил его пыл, сказав, что не могу понять, почему
он решился обратиться, имея многочисленные связи и зна-
комства, к человеку, которого только что узнал.
В конце концов он откланялся со многими извинениями,
сказав на прощанье, что надеется увидеть меня вечером на
площади Сан-Марко, где он будет с г-жой К. Он оставил мне и
свой адрес, прибавив, что в отсутствие отца он по-прежнему
живет в его доме. Это означало, что я должен был отдать ему
визит; будь я поумней, я бы этого не сделал, но назавтра, по-
буждаемый моим злым гением и рассудив, что это всего лишь
простая, ни к чему не обязывающая вежливость, я отправился
к нему.
Накануне вечером я избежал встречи с ним и его дамой,
справедливо решив, что эта пара намерена меня одурачить, и я
лишь потеряю время, ухаживая за его возлюбленной. Поэтому
среди радостных восклицаний, которыми он встретил меня,
как только слуга ввел меня в его комнату, прозвучали и сожа-
ления, что мы не встретились вечером. Затем он снова загово-
рил о своем деле и стал совать мне в нос кучу каких-то бумаг;
это мне наскучило, и я собрался уходить, как вдруг он остано-
вил меня, сказав, что он должен представить мне свою мать и
сестру.
Выйдя из комнаты, он вернулся через две минуты с ними.
Мать была женщиной средних лет весьма респектабельной
внешности, но дочь оказалась образцом красоты*. Я был пора-
жен. Вскоре чересчур доверчивая мать попросила позволения
вернуться к себе, но дочь осталась. Уже через полчаса я был со-
вершенно покорен ею. Я был восхищен всем: и ее умом, жи-
вым, наивным и неожиданно новым для меня, ее скромно-
стью, ее свежестью, проявлениями ее чувств и непосредствен-
ными и утонченными, ее искренней веселостью, словом, всем,
что составляло ее очарование, всем этим ансамблем качеств,
которые всегда действовали на меня безотказно и превращали
меня в раба женщины, превосходящей все, что можно было се-
бе представить.
Мадемуазель К. К.* выходила из дому только в сопровож-
дении матери, которая хотя была и набожна, но снисходитель-
на. Читала она только те книги, которые давал ей ее батюшка,
человек нравов строгих, поэтому ей не довелось прочитать еще
ни одного романа, и она горела желанием прочитать их. Она
совсем не знала Венеции, их дом никто яе посещал и некому
было сказать юной девице, что она истинное чудо.
Брат ее писал что-то за столом, а я беседовал с нею, вернее
отвечал на ее многочисленные вопросы. Удовлетворяя ее лю-
бопытство, я был вынужден добавить к тем представлениям,
которые v нее уже сложились, новые мысли и идеи, чрезвы-
чайно ее удивлявшие: ведь в душе ее царил еще полный хаос.
Единственное, чего я не сказал ей, так это то, что она прекрас-
на и что я без ума от нее.
В глубокой задумчивости покинул я этот дом: душа моя
была тронута всем тем, что открыл я в его восхитительной
обитательнице. Первой моей мыслью было никогда не видеть
ее больше: ведь я не чувствовал себя человеком, способным
пожертвовать своей свободой, прося руки этого неповторимого
создания, хотя и считал, что только так можно составить мое
счастье.
Прошло два дня со времени моего визита к П. К. Он рас-
сказал мне, что сестра только и говорит обо мне, вспоминает
все те вещи, которых наслушалась от меня, а ее матушка также
очень довольна новым знакомством.
«Она была бы вам хорошей партией, — добавил он, — у нее
десять тысяч дукатов приданого. Если б вы завтра навестили
нас, мы бы выпили кофе и поговорили с матушкой и сестрой».
Я поклялся себе, что ноги моей у них не будет, и нарушил
эту клятву. В подобных случаях человек легко становится
клятвопреступником.
Я провел три часа в разговорах с этой прелестной особой и
покинул ее совершенно влюбленным. Уходя я сказал, что за-
видую тому, кто станет ее мужем, и этот комплимент, первый
такого рода с моей стороны, заставил ее очаровательно покрас-
неть.
Дома я тщательно проэкзаменовал себя, свое чувство к
К. К., и пришел в замешательство: я не мог с нею поступить ни
как порядочный человек, ни как распутник. Мне необходимо
стало рассеяться, и я отправился играть. Игра часто помогает
забыть о любви. В этот раз я играл удачно и хорошо наполнил
свой кошелек...
И вот П. К. снова у меня на следующий день. С довольным
видом он сообщил, что мать позволила сестре пойти в Оперу с
ним, что малютка в восторге, так как она еще ни разу не была в
Опере, и что я могу к ним присоединиться.
— А ваша сестра знает, что вы хотите пригласить меня?
— Это для нее праздник!
— А ваша матушка знает?
— Нет, но когда она узнает, это ее ничуть не огорчит: вы
пользуетесь у нее полнейшим доверием.
— Так я постараюсь достать ложу.
— Отлично, вы подождите нас в обычном месте.
Хитрец не проронил ни слова о векселях; в его мозгу ро-
дился новый замысел: видя, что я не волочусь за его дамой и
влюблен в его сестру, он надумал продать ее мне подороже. Я
понравился и матери, и дочери, и они, по-видимому, не станут
противиться его плану. Я решил не отвергать этого предложе-
ния: откажись я, он, чего доброго, подыщет нового, менее ще-
петильного претендента.-Эта мысль казалась мне непереноси-
мой, во всяком случае, мне казалось, что со мной девушка бу-
дет в большей безопасности.
Я нанял ложу в Сан-Самуэле и прибыл на условленное ме-
сто задолго до назначенного час. Они появились: как прелест-
но выглядела моя юная приятельница! На ней была чудесная
элегантная маска, он был в обычной своей униформе. Чтобы
не нарушить ее инкогнито, я поспешил посадить их в свою
гондолу. Он попросил высадить его возле дома его дамы, он
навестит больную и присоединится к нам позже, придет пря-
мо к нам в ложу. Меня удивило, что К. К. совершенно спокой-
но и естественно отнеслась к тому, что мы остались в ней вдво-
ем в гондоле: очевидно, брат предупредил ее о своих намерени-
ях.
Не зная, о чем говорить с ней, ибо ни о чем, кроме любви,
я не мог говорить, я молча любовался ею. В ожидании начала
спектакля мы не спеша совершали прогулку по Большому Ка-
налу.
— Скажите же мне что-нибудь, — сказала она. — Вы только
смотрите на меня и молчите. Наверное, вы огорчены, что по-
жертвовали для меня временем: ведь брат собирался повести
вас к своей подруге, а она, говорят, редкая красавица.
— Я видел эту даму.
— Она к тому же и очень умна?
— Возможно, но я не мог этого заметить, я ведь никогда не
был у нее, да, признаться, и не испытываю никакого желания.
Так что не думайте, милая К. К., что я принес сегодня боль-
шую жертву.
— А я все-таки думаю, что это так, потому что вы молчите
и у вас грустный вид.
— Мое молчание объясняется тем, что я смущен тем дове-
рием, какое вы мне выказываете.
— Мне очень приятно, но почему же я не должна вам дове-
рять? Я с вами чувствую себя гораздо свободнее и увереннее,
чем с братом. И матушка сказала, что по вам сразу видно, что
вы человек порядочный и благородный. Да вы и неженаты: это
первое, что я узнала о вас у брата. Вы помните, как вы сказали
мне, что завидуете тому, кто станет моим мужем? Я в ту же се-
кунду подумала о том, что женщина, на которой вы женитесь,
будет счастливейшей женщиной Венеции.
Невозможно описать действие, какое произвели на меня
эти наивные, искренние, простодушные слова. Как жаль, что я
не мог тут же запечатлеть на этих свежих невинных устах пла-
менный поцелуй! И в то же время эта невозможность придава-
ла особую сладость моему чувству.
— Если наши чувства так совпадают, — сказал я, — разве
мы не могли, дорогая К. К., быть счастливыми и неразлучны-
ми? Но я гожусь вам в отцы.
— В отцы? Что за вздор! Да знаете ли вы, что мне уже че-
тырнадцать лет!
— А вы знаете, что мне уже двадцать восемь?
— Ну, вот! Разве у мужчины в этом возрасте может быть
такая взрослая дочка? Мне смешно даже подумать, что вы мо-
жете быть моим отцом!
Время спектакля наступило, мы вышли из гондолы и вско-
ре уже сидели в ложе. Спектакль поглотил К. К. полностью. Ее
брат появился только к концу оперы, это, видимо, входило в
его расчеты. Я предложил им поужинать, и удовольствие ви-
деть отменный аппетит этой очаровательной особы заставило
меня забыть, что я сам сегодня ничего не ел с утра...
После ужина брат ее сказал, что я влюблен в нее и поэтому
страдаю и уменьшить мои страдания можно, если он позволит
мне поцеловать ее. Вместо ответа она повернулась ко мне и
приблизила свои улыбающиеся, так и зовущие к лобзаниям
губы. Желание испепеляло меня, но еще больше я не хотел ис-
кушать эту чистоту и невинность. Поэтому я лишь чуть тронул
губами ее щеку.
— Что это за поцелуй! — закричал П. К. — Ну-иа, по-насто-
ящему! Поцелуй любви!
Я не шевельнулся: несносный подстрекатель уже порядком
надоел мне, но сестра повернулась к нему и сказала:
— Не настаивай! Ты же видишь, что я не нравлюсь ему.
Этот ответ решил все: я не мог больше владеть собой. Со
всем своим пылом я воскликнул: «Как! Дорогая К. К., вы при-
писываете отсутствию чувства мою сдержанность? Вы считае-
те, что вы мне не нравитесь? Если поцелуй может разубедить
вас, то вот он, и вы сейчас узнаете, какие чувства я питаю к
вам!» Я умирал от жажды поцеловать ее. И вот, сжав ее в объ-
ятьях, я припал к ее губам жарким и долгим поцелуем. Она
почувствовала себя, наверное, голубкой в когтях хищника; по-
трясенная моей страстью, она высвободилась из объятий и,
чтобы скрыть свое смущение, снова спрятала лицо под маской.
Брат ее был в восторге.
Я спросил, по-прежнему ли она думает, что не нравится
мне.
— Вы меня разубедили, — ответила она. — Но не надо так
меня наказывать за недоверчивость.
Это было сказано так мягко и искренне, но брат ее назвал
этот ответ глупостью.
Мы расстались. Сомнений не было, я любил ее, но какая-
то неясная тревога не покидала меня.
Читатель увидит в дальнейшем, как будет развиваться моя
любовь и в какие события она меня вовлечет.
Назавтра П. К. вошел ко мне с видом триумфатора и сооб-
щил, что сестра рассказала матери, что мы любим друг друга и
что если ей придется выходить замуж, она будет счастлива
только со мною.
— Я боготворю вашу сестру, — сказал я, — но уверены ли
вы, что ваш отец отдаст ее мне?
— Не думаю, но он уже стар. Подождите, а пока любите
друг друга. Моя мать позволила ей идти сегодня в Оперу с на-
ми.
— Так мы идем, мой друг!
— Я должен попросить вас о маленькой услуге.
— Располагайте мною.
— Тут продается, и очень недорого, великолепное кипрское
вино. Я могу приобрести бочку под заемное письмо на шесть
месяцев. Я уверен, что с выгодой перепродам его. Но торговец
просит ручательства, а вас он знает; если бы вы могли пору-
читься за меня...
— С удовольствием!
Я произнес эти слова, конечно, не от чистого сердца, но я
был смертельно влюблен, а какой влюбленный рискнет отка-
зать в ус луге тому, кто может легко разрушить его счастье?
Мы условились о вечернем свидании и расстались довольные
друг другом.
Я поспешил за покупками. Я купил дюжину пар перчаток,
столько же пар шелковых чулок и пару вышитых подвязок с
золотыми пряжками. Так я устроил себе праздник первых по-
купок для новой возлюбленной.
Нечего и Говорить, что я был на месте встречи точно в на-
значенный час. Однако меня уже ожидали. Такое внимание
могло польстить, если бы мне не были ясны планы П. К. Он
тут же сказал, что дела заставляют его нас покинуть и что мы
увидимся только в театре. Он ушел, и я предложил К. К. прока-
титься пока что в гондоле.
— Нет, — ответила она. — Пойдемте лучше в сады Джудек-
ка*.
— С удовольствием.
Гондола доставила нас к знакомому мне саду, полным хо-
зяином которого на весь день я мог стать всего за один цехин.
Распорядившись о приготовлении обеда, я привел ее в комна-
ты, где мы сняли маски и спустились в сад. Моя юная подруга,
почувствовав себя на свободе, принялась резвиться и скакать,
как молодая лань. Остановившись, чтобы перевести дыхание,
она взглянула на меня и залилась смехом: так рассмешил ее
вид погруженного в молчаливое восторженное созерцание че-
ловека. И тут она предложила мне бежать наперегонки; это мне
понравилось, я согласился, но спросил, а каким будет приз по-
бедителя.
— Проигравший, — предложил я, — выполнит любое жела-
ние победителя.
- Идет!
Мы определили конечную точку и побежали. Я не сомне-
вался в победе, но решил проиграть, чтобы посмотреть, что
она от меня потребует. Я берег свои силы, она бежала всерьез,
победила и задумалась, не зная, какой штраф наложить на по-
бежденного. Наконец она выбрала: я должен был найти спря-
танное ею кольцо; она спрятала его на себе, следовательно, в
мое распоряжение предоставлялась вся ее персона. Очарова-
тельная выдумка, обязывающая меня, однако, к сугубой осто-
рожности: я не должен был вспугнуть эту простодушную не-
винность и не злоупотребить ею. Мы уселись на траву, и я
приступил к поискам: обшарил ее карманы, складки корсета и
юбки, туфли и, наконец, подвязки, которые она носила гораздо
выше колен. Все было напрасно. Но кольцо было на ней, и я
обязан был его найти. Читатель уже догадался, что я с самого
начала подозревал, куда запрятала его моя милая, но разве от-
кажешь себе в удовольствии продлить эту сладостную игру!
Наконец кольцо обнаружилось в лощине между двумя самыми
прекрасными холмами, которые когда-либо создавала приро-
да. Она не могла не заметить моего волнения в момент, когда
я извлекал бесценный предмет моих поисков.
— Почему вы так дрожите? — спросила она.
— Я дрожу от радости, что смог найти так хорошо спрятан-
ную вещь. Но я требую реванша, и на этот раз вы не победите!
— Посмотрим!
Мы снова начали состязание: на этот раз она бежала не с
таким старанием, и я надеялся легко одержать победу. Я обма-
нулся: она просто берегла до времени силы и, когда мы мино-
вали две трети пути, она прибавила, и я понял, что проигры-
ваю. Тогда я применил военную хитрость, как нельзя более
удавшуюся: шлепнулся с размаху наземь и растянулся на зем-
ле издавая жалобные стоны. Она кинулась ко мне и чуть ли не
со слезами попыталась меня поднять на ноги. Тогда я вскочил
и стремительно бросился вперед. Конечно, я пришел первым,
оставив ее далеко позади себя. Запыхавшись, она сказала:
— Так вы совсем не ушиблись при падении?
— Да нет, я же упал понарошку.
— Понарошку? Чтобы меня обмануть! Вот уж не думала,
что вы способны на это. Тогда ваш выигрыш не считается,
нельзя побеждать обманом.
— Можно, и вы проиграли, потому что:
Он победитель так или иначе,
Благодаря уловке иль удаче.
- Такие вещи мне часто говорит брат, но я никогда не
слышала их от батюшки. Ладно, я проиграла. Приказывайте, я
все исполню.
- Подождите, дайте мне подумать... Вот! Я приказываю,
чтобы мы обменялись подвязками.
- Подвязками? Но вы же видели мои подвязки: они со-
всем некрасивые и ничего не стоят.
- Неважно, зато дважды в день я буду вспоминать о той,
кого я люблю, а вы в это же время будете думать обо мне.
— Ой, какая славная мысль! Мне это очень нравится. Я
прощаю ваше жульничество. Вот мои жалкие подвязки.
— А вот мои.
— Ой, дорогой обманщик, какие они красивые! Какой по-
дарок, как они понравятся матушке! Но вы приобрели этот по-
дарок только что: они же совсем новехоньки!
— Нет, это не подарок. Я купил их для вас и ломал себе го-
лову, как заставить вас. принять их. И любовь подсказала мне
сделать их призом в нашем беге. Представьте теперь, каково
мне было увидеть, что вы побеждаете? Вот и пришлось пус-
титься на обман: я понимал, что вы с вашим добрым сердцем
непременно кинетесь мне на помощь.
— А я уверена, что если б вы знали, как я испугаюсь, вы бы
не схитрили таким образом.
— Значит, я вам не безразличен, вы в самом деле прини-
маете во мне участие?
— Я сделаю все, чтобы вас убедить в этом! Обожаю мои чу-
десные подвязки и уж постараюсь, чтобы брат не украл их.
— А он на это способен?
— О, конечно, ведь пряжки-то золотые.
— Золотые, но вы скажите ему, что это позолоченная кожа.
— А вы не покажете мне, как они застегиваются?
— Ну, разумеется.
Так хотелось ей поскорее примерить подвязки, и она про-
сила меня помочь ей совершенно искренне, без малейшей
примеси лукавства и кокетничанья. Милое дитя, едва достиг-
нув своей пятнадцатой весны, она еще. не любила ни разу и не
подозревала, какой огонь разжигает наши желания. Никакой
опасности не видела она в нашем тет-а^тет: у нее не было
опытных подруг, она не читала романов. И когда она полюбит
впервые, она безоглядно доверится предмету своего чувства и
отдастся ему вся, без остатка.
Чулки ее оказались коротки для новых подвязок, она ска-
зала, что придется подождать, завтра она наденет другие чулки.
Я тут же извлек из кармана еще одну мою покупку и вручил
ей. В полном восторге, она прыгнула ко мне на колени и награ-
дила меня теми поцелуями, какими был бы награжден ее отец
за подобный подарок. Я вернул ей поцелуи, продолжая сдер-
живать свои желания, и ограничился лишь тем, что сказал ей,
что один-единственный ее поцелуй дороже для меня целого
королевства.
Милая К. К. разулась и натянула новые чулки, доходившие
ей до половины бедер. Чем более открывалась передо мной ее
безмятежная невинность, тем более приходилось мне напря-
гать все силы, чтобы не накинуться на эту восхитительную до-
бычу.
В театр мы пришли в масках: нельзя было допустить, что-
бы ее узнали и до отца дошло бы известие, что его дочь посе-
щает Оперу: строжайший запрет был наложен бы сразу.
Мы были удивлены, не встретив там ее брата. Слева от на-
шей ложи находился маркиз де Монталегре, испанский посол,
с маД?муазель Бола, признанной его любовницей. Справа две
маски, которые все время поглядывали на нас, чего моя юная
спутница не замечала. Во время первого балета мужчина спра-
ва протянул свою руку и положил ее на руку К. К., и та сразу же
узнала своего брата; зная номер нашей ложи, он занял сосед-
нюю; под женской маской несомненно была его любовница. Я
догадывался, что он непременно потащит нас ужинать, чтобы
познакомить сестру с этой женщиной. Мне это не нравилось,
но я не мог показывать свое неудовольствие явно.
Действительно, после второго балета они появились в на-
шей ложе, знакомство состоялось, и мы отправились ужинать
в его казино. Как только дамы сняли маски, они нежно обло-
бызались, и любовница П. К. принялась на все лады расхвали-
вать мою подружку. За столом приветливость ее возросла до
чрезвычайности, и К. К., не знавшая светских нравов, прини-
мала все это за чистую монету. Я-то видел, что К. прячет в ду-
ше досаду при виде девушки, явно превосходящей ее красотою.
Разошедшийся П. К. сыпал пошлыми шутками, которым
смеялась лишь его красотка. Я, будучи в дурном настроении,
только пожимал плечами, а К. К., ничего не понимая, совсем
не реагировала на них. Словом, наша квадрига скакала кое-как.
За десертом П. К., разгоряченный донельзя вином, при-
нялся обнимать и целовать свою подругу и призывал меня за-
няться тем же с его сестрой. Я ответил, что, любя и глубоко по-
читая мадемуазель К. К., я смогу позволить себе такую свободу
лишь после того, как у меня будут на это все права. П. К. стал
насмехаться над моей строгостью, но К. велела ему замолчать.
В благодарность за это я просил ее принять от меня в подарок
полдюжины пар перчаток, а вторую половину вручил моей
юной подруге. Все так же зубоскаля, П. К. встал и, схватив
свою любовницу, тоже уже довольно захмелевшую, повалился
с него на диван. Сцена становилась малопристойной, и я по-
спешил увлечь К. К. от этого нескромного зрелища в нишу ок-
на. Но все же помешать ей видеть в оконном стекле все*, что
происходило между двумя бесстыдниками, мне не удалось.
Лицо К. К. покрылось краской, и она в смущении начала гово-
рить со мной о красоте своих новых перчаток. Удовлетворив
свою животную похоть, П. К. двинулся ко мне с объятиями, а
его наглая сообщница последовала его примеру и, целуя мою
девочку, приговаривала, что уверена в том, что та ничего не
видела. К. К. смиренно отвечала, что ей непонятно, что она
могла увидеть, но быстрый взгляд, брошенный ею на меня,
красноречиво говорил о том, что она испытывает. О моих чув-
ствах я предоставляю догадываться читателю, знающему, что
такое сердце мужчины. Как перенести эту сцену в присутст-
вии обожаемого мною невинного существа! Как справиться со
своими собственными желаниями! Я был точно на раскален-
ных угольях! Господа изобретатели адских мучений, знай они
подобное, непременно включили бы в свой страшный арсенал
и такую пытку. Гнусный П. К. хотел таким скотским поступ-
ком дать мне вернейшее доказательство своей дружбы, не ща-
дя ни чести своей приятельницы, ни целомудрия своей сест-
ры, которую он словно готовил для проституции. Я еле удер-
жался, чтобы не задушить его.
Когда назавтра он пришел ко мне, я набросился на него с
упреками. Защищаясь, он говорил мне, что был убежден, что
я, оставшись наедине с его сестрой, обращался с ней подобно
тому, как он обращался со своей любовницей у нас на глазах.
Много еще чего наговорил он мне в тот день. Он рассказал
мне, что он по уши в долгах, что он обанкротился в Вене, что
он женат, что у него есть дети; что в Венеции он скомпромети-
ровал своего отца так, что тот выгнал его из дому и поэтому он
не знает, где ему жить, когда отец вернется из поездок по де-
лам. Он говорил, что, соблазнив свою любовницу, которую от-
казался содержать ее муж, он готов теперь торговать ею, чтобы
как-то поддержать их существование. Его бедная мать боготво-
рит его и ничего для него не жалеет, продавая даже свои наря-
ды. Он просил меня не отказывать ему в помощи, но я твердо
решил не делать этого. Я не мог примириться с мыслью, что
К. К. станет невольной причиной моего разорения и сообщни-
цей брата в его распутстве.
Движимый тем могучим чувством, которое зовется по-
длинной любовью, назавтра я пришел к П. К. и сказал ему, что
я питаю к его сестре чистейшие чувства и имею самые благо-
родные намерения и просил его понять, каково мне забыть о
его поведении, которое порядочный человек не может себе по-
зволить.
— Должный отказаться, — сказал я ему, — от счастья ви-
деть вашу ангельскую сестру, я не могу больше и быть знако-
мым с вами. Но я предупреждаю вас, что смогу помешать сде-
лать ее предметом ваших постыдных сделок.
Он начал извиняться, приводить различные объяснения,
но я уже шагнул к дверям, когда в комнату вошли его мать и
сестра. Они благодарили меня за дивные, по их словам, подар-
ки. Тогда я сказал матери, что я люблю ее дочь только в надеж-
де, что она станет моей супругой.
— С этой надеждой, мадам, — продолжал я, — я буду иметь
честь говорить с вашим супругом, как только буду в состоянии
предоставить ему необходимые доказательства, что смогу
обеспечить его дочери достойную жизнь.
Произнеся эти слова, я поцеловал ее руку, и слезы неволь-
но навернулись мне на глаза и потекли по щекам. Мои слезы
подействовали симпатически — добрая женщина тоже запла-
кала и вышла из комнаты, оставив меня со своей дочерью и
сыном, который являл собой застывшую статую.
То, что я сказал ее матери, удивило К. К., но ее удивление
возросло, когда она узнала о том, что я сказал ее братцу. Не-
много подумав, она отчитала его: она никогда не простила бы
ему, если бы с ней обошлись так, как он обошелся со своей да-
мой; окажись на моем месте непорядочный человек, ее честь
погибла бы непременно, и, наконец, его поведение позорит и
ее и его. Братец прослезился, но у негодяев слезы появляются
по команде.
Был Троицын день, когда в театрах не дают представления.
Он предложил мне завтра снова привести сестру на свиданье
со мной, а так как он обязан провести время возле К., он оста-
вит нас одних. «Я дам вам ключ от моего казино», — сказал он.
Я не нашел в себе сил отказать ему, и с тем мы расстались. Я
сказал моей подруге, что завтра мы отправимся с ней в Джу-
декку.
На следующий день я был, как всегда, точен. Сгорая от
любви, я предчувствовал, что может произойти сегодня. Ко-
нечно, я нанял на вечер ложу в Опере, а пока предложил ей от-
правиться в наш сад. В этот праздничный день там было мно-
жество народу, и, не желая смешиваться с толпой, мы уедини-
лись в наших апартаментах, куда нам подали обед. В Оперу
можно было попасть и к концу спектакля, мы располагали це-
лыми семью часами вдвоем. Моя прелестная подружка сказа-
ла мне, что мы не будем скучать. Она сняла маску и уселась ко
мне на колени, сказав, что я окончательно покорил ее своим
обхождением с нею после того ужасного ужина. Все эти рас-
суждения сопровождались поцелуями, разжигавшими нас все
более и более.
— Ты видел, — просила она, — что делал мой брат со своей
дамой, когда посадил ее верхом на себя? Я видела все только в
зеркале, но я хорошо разобралась в этом.
— А ты не боишься, что я поступлю с тобой так же?
— Нет, уверяю тебя, не боюсь. Я ведь знаю, как ты меня
любишь. Ты бы меня только обидел этим, и я не могла бы
больше тебя любить. Мы будем это делать, когда станем му-
жем и женой, не правда ли, мой милый? Если б ты знал, как
радовалась я, слушая твой разговор с матушкой! Мы всегда бу-
дем любить друг друга. Да, кстати, объясни мне, что вышито
на моих подвязках?
— А там что-то вышито? Я и не заметил.
— Да, по-французски. Будь так добр, прочти мне.
По-прежнему сидя на моих коленях, она сняла одну под-
вязку, в то время как я избавил ее от другой. Вот те два стиха,
которые я должен был бы прочитать, делая свой подарок:
Вы, видя каждый день моей подруги клад,
Скажите, что Амур ждет лишь таких наград.
Эти стихи, несомненно, весьма вольные, были изящны и
остроумны. Я рассмеялся и объяснил ей смысл французских
стихов итальянской прозой. Новизна мысли вынудила меня
разъяснить ей и.все детали. Она покраснела.
— Я больше не осмелюсь, — сказала она, — показать кому-
нибудь эти чудесные подвязки. Как жаль! — И так как я при-
нял задумчивый вид, она спросила: «О чем ты думаешь?»
— Я думаю о том, что эти подвязки — счастливицы. Они
пользуются привилегиями, которых у меня, может быть, не
будет никогда. Как бы я хотел оказаться на их месте! Я могу
умереть от этого желания и умру, так и не узнав счастья!
— Нет, любимый мой друг, мы будем жить! Да ведь мы
можем поторопить нашу женитьбу. Что касается меня, я гото-
ва хоть завтра, если ты захочешь. Мы же свободные люди, и
отец должен будет согласиться.
— Ты очень умно рассудила, он будет вынужден к этому.
Но я хочу, когда буду просить твоей руки, знать, что у нас уже
есть свой дом. А это будет через неделю-две.
— Так скоро? Ты увидишь, он ответит, что я еще слишком
молода.
— Но это так и есть...
— Нет, я молода, но не слишком; я знаю, что уже могу
стать женщиной.
Я весь горел и понял, что сопротивляться сжигавшему ме-
ня пламени больше не в силах.
— Любимая моя, — сказал я, — ты веришь в то, что я тебя
люблю? Думаешь ли ты, что я способен тебя обмануть? Увере-
на, что никогда не раскаешься, что стала моей женою?
— Более чем уверена, душа моя. Я знаю, ты никогда не
принесешь мне несчастья.
— Ну так станем супругами сейчас же! Только Бог будет
нашим единственным свидетелем, а кто еще нам нужен, ведь
ему-то ведома вся чистота наших чувств. Дадим же друг другу
слово любви, соединим наши судьбы и будем счастливы! Мы
засвидетельствуем нашу нежную любовь перед твоим батюш-
кой и обвенчаемся, как только это станет возможным: а пока —
ты моя, я — твой.
— Я твоя, друг мой. Клянусь перед Богом и перед тобой
быть с этой минуты и до конца жизни твоей верной супругой:
я повторю это и отцу и священнику, который будет нас вен-
чать, и всем, всем на свете.
— И я повторю это за тобой слово в слово сейчас и ручаюсь
тебе, что это будет настоящее венчание. Приди же в мои объ-
ятья и завершим наше счастье.
— О, мой Боже! Я не думала, что счастье так близко.
Нежно поцеловав ее, я вышел и предупредил хозяйку, что-
бы обед принесли нам, только когда мы попросим, и никого не
пускать к нам. А моя прелестная подружка за это время успела,
не раздеваясь, вытянуться на постели. Я сказал ей, что одеяния
могут вспугнуть любовь, и через минуту... Вот она передо
мной, новая Ева, такая же прекрасная и такая же обнаженная,
как в тот миг, когда она вышла из рук Создателя. Ее шелковая
кожа сияла белизной, еще более подчеркивающей смоль ее
распущенных по плечам волос. Ее гибкий стан, округлые бед-
ра, точеная грудь, дышащие свежестью губы, живой румянец
лица, широко раскрытые глаза, в которых светилась покор-
ность и вспыхивали искорки желания,— все было в ней совер-
шенной красотой и представляло моим жадным взорам все,
что может дать страстная любовь, прикрытая легким флером
стыдливости.
И несмотря на это, я начинал подозревать, что счастье мое
не будет полным и наслаждение истинное я испытаю еще не
сейчас: лукавый Амур вздумал в столь серьезный момент по-
пытаться рассмешить меня.
— А полагается, — сказала моя богиня, — чтобы супруг ос-
тавался одетым?
В мгновенье ока сбросил я с себя все свои одежды, и моя
возлюбленная замерла от неожиданности: все во мне было для
нее новым! Наконец, насытившись созерцанием, она крепко
прижала меня к своей груди и воскликнула: «О, любимый, как
ты не похож на мою подушку!»
— На твою подушку? Сердце мое, что ты говоришь? Объ-
ясни мне.
— Это мое ребячество... Но ты не рассердишься на меня?
— Рассержусь? Как я могу сердиться в самый прекрасный
момент моей жизни!
— Ну хорошо, я расскажу. Вот уже много дней, я не засы-
паю без того, чтобы не прижать мою подушку к груди. Я обни-
маю ее, ласкаю, называю своим милым муженьком, и пред-
ставляю, что это ты. Потом мной овладевает какая-то сладкая
истома и только тогда я засыпаю, а утром просыпаюсь все еще
держа ее в объятьях.
Милая К. К. стала моей женой, героически вытерпев боль
первого наслаждения. Ее любовь сделала само страдание сла-
достным. После трех часов, проведенных в нежных шалостях,
я встал и крикнул хозяйке, чтобы нам подали ужин. Ужин был
скромным, но восхитительным. Мы только переглядывались,
не произнося ни слова, ибо какими словами можно было вы-
разить то, что мы испытывали?
Хозяйка поднялась к нам спросить, не нужно ли нам еще
что-нибудь и не забыли ли мы, что собирались в Оперу, где,
как говорят, чудесно.
— А вы там никогда не бывали?
— Никогда, сударь; для таких людей, как я, это слишком
дорого. А моей дочери так хочется побывать там, что я боюсь,
что она, прости меня Боже, готова даже отдаться тому, кто по-
ведет ее туда.
— Она заплатит слишком дорого, — сказала моя милая же-
нушка. — Друг мой, мы можем осчастливить эту девушку, не
заставляя ее платить такую высокую плату.
— Я тоже так думаю. Возьми ключ, ты можешь сделать им
хороший подарок.
— Вот, — сказала она хозяйке, — возьмите этот ключ, он от
нашей ложи в театре Сан-Моизе. Она стоит два цехина. Сту-
пайте туда вместо нас и скажите вашей дочке, что она может
отдать свой цветок за что-нибудь более дорогое.
— И чтоб вы могли развлечься и развлечь вашу дочь, — до-
бавил я, — вот вам два цехина.
Хозяйка вышла и привела свою дочь, весьма аппетитную
блондиночку, которая кланялась и хотела во что бы то ни стало
поцеловать руку своим благодетелям.
— Она собиралась пойти со своим парнем. Но я не пущу их
одних, очень уж он продувной малый. Я пойду с ними.
— Прекрасно, милочка, но когда будете возвращаться, ве-
лите гондоле, которая вас привезет, подождать. Мы на ней вер-
немся в Венецию.
— Как, вы хотите остаться до нашего возвращения?
— Да, ведь мы сегодня поженились.
— Сегодня! Ну, Господь вас благослови!
Подойдя к постели, чтобы прибрать ее, она увидела почет-
ные знаки целомудрия моей супруги и, не сдержав радости,
нежно поцеловала ее. Затем прочитала целую проповедь доче-
ри, указав ей на то, что должно непременно, по ее мнению, со-
провождать каждый брачный союз. Она сказала, что такие
признаки добродетели редко можно встретить у нынешних не-
вест. Потупив взор, девица отвечала, что уверена в том, что и
она после своего брака предоставит такие же доказательства.
«Еще бы! — подхватила мать. — Я ведь с тебя глаз не спускаю.
Поди принеси воды, нашей славной новобрачной надо умыть-
ся».
Дочка принесла воду, и как только обе женщины удали-
лись, мы снова оказались в постели, и четыре часа невероят-
ных восторгов и исступлений пролетели в один миг. Наша по-
следняя схватка могла бы быть самой продолжительной, если
бы моей возлюбленной не пришла в голову очаровательная
мысль занять мое место, и мы поменялись ролями. Утомлен-
ные наслаждением мы дремали, когда хозяйка пришла объя-
вить нам, что гондола дожидается. Я быстро вскочил и открыл
ей дверь, заранее предвкушая, как забавно будет нам слушать
ее рассказ об Опере. Она, однако, предоставила эту честь доче-
ри, а сама отправилась готовить нам кофе. Блондиночка стала
помогать моей подружке одеваться, причем иногда бросала на
меня взгляды, давшие мне понять, что она гораздо опытнее,
чем это представляется ее матери.
Небо уже начинало розоветь, когда мы высадились у пло-
щади Санта-София, чтобы сбить с толку возможное любопыт-
ство гондольера. Мы расставались счастливые, довольные друг
другом и в полном убеждении, что наше истинное венчание
состоялось. Я отправился домой, обдумывая, что должен ска-
зать мой оракул г-ну Брагадину, чтобы убедить его просить
отца К. К. от моего имени руки его дочери. Я провел в постели
время до полудня, а остаток дня посвятил игре. Играл я крайне
неудачно, словно Фортуна хотела меня предупредить, что она
не одобряет мою любовь.
Чувство радости, которое принесла мне любовь, сделало
меня мало восприимчивым к денежным утратам, мой разум,
занятый всецело размышлениями о моей возлюбленной, был
наглухо закрыт для других забот. Все, что не было связано с
ней, меня не интересовало.
Именно в таком состоянии застал меня ее брат. Он вошел
ко мне с сияющим видом и объявил:
— Я знаю, что вы спали с сестрой и очень этому рад. Она
ничего мне не сказала, но ее признанья мне и не требуется. Се-
годня я приду с нею к вам.
— Вы очень меня обрадуете, я люблю страстно вашу сестру
и буду просить ее руки у вашего батюшки. Думаю, что я нашел
способ убедить его.
— Сомневаюсь в этом, но от души желаю вам успеха. А по-
ка я вынужден просить вас о новой услуге. Я могу получить по
заемному письму на шесть месяцев кольцо ценою в двести це-
хинов. Я уверен, что тут же смогу перепродать его за такую же
сумму. Именно столько мне крайне необходимо иметь. Юве-
лир не уступит мне его без вашей подписи, он вас хорошо зна-
ет. Вы, мне известно, много проиграли вчера. Я могу вам ссу-
дить сто цехинов, вы вернете мне их в обмен на письмо через
шесть месяцев.
Как можно было отказать ему? Я видел ясно, что стану его
жертвой. Но я любил его сестру!
После полудня П. К. привел ко мне свою сестру. Как обыч-
но, мы отправились в Джудекку. Хозяйка, зная мою щедрость,
подала нам дичь и рыбу, и ее дочь обслуживала наш стол. Она
же, как только мы поднялись наверх, пришла помочь раздеть-
ся моей подруге.
На этот раз мы наслаждались друг другом более основа-
тельно: мы предавались страсти с большей изысканностью и,
если можно так сказать, с большей обдуманностью. «Мой до-
рогой, — попросила она меня, — сделай все, что в твоих силах,
чтобы я стала матерью. Уж тогда у моего отца не будет повода
говорить, что я еще не созрела для брака».
Мне стоило немалых трудов объяснить ей, что выполнение
ее желания, которое было и моим, зависит не только от нашей
воли. Но рано или поздно это произойдет, если мы останемся
такими же, какими были в этот момент.
Поработав как следует, чтобы выполнить этот великий за-
мысел, мы заснули глубоким и счастливым сном. Проснув-
шись, я попросил принести свечи и кофе, и затем мы снова
принялись за дело в надежде, что наше взаимное желание бу-
дет выполнено и мы достойно увенчаем наше общее счастье. В
самый разгар наших сладчайших трудов мы увидели, что небо
уже посветлело, и поспешили вернуться в Венецию, чтобы не
привлекать при свете дня любопытные взоры.
Мы возобновили наши игры в пятницу. Но несмотря на
радостное волнение, которое я испытываю и сейчас, вспоми-
ная столь счастливые минуты, я избавлю моих читателей от
описания наших дальнейших удовольствий: я буду повторять-
ся, и это может наскучить. Скажу только, что, расставаясь, мы
условились, что наша последняя встреча в саду состоится в по-
недельник. Только смерть могла помешать мне прийти на
свиданье, ведь этот день мог оказаться последним днем наших
взаимных радостей.
Итак, утром в понедельник, увидев П. К. и договорившись
с ним о встрече в обычном месте и в обычный час, я не замед-
лил туда явиться. Первый час ожидания прошел, несмотря на
нетерпение, быстро, но уже второй тянулся ужасно долго. Но я
ждал и третий и четвертый, надеясь вот-вот увидеть долго-
жданную пару. Я думал о самых страшных вещах. Если К. К.
не могла выйти из дому, то где же ее брат? Я не мог решиться
пойти к их дому, так как боялся разминуться по пути. Нако-
нец, когда колокола начали «Ангелус», из причалившей гондо-
лы выскочила К. К., одна, в маске.
— Я была уверена, — сказала она, — что ты стоишь здесь, и
сказала об этом матушке. И вот я пришла. Ты, должно быть,
умираешь с голоду. Брата весь день не было дома. Поехали
скорее в наш сад, я тоже страшно проголодалась, а потом лю-
бовь поможет нам забыть все волнения, выпавшие сегодня на
нашу долю.
Она говорила без умолку, и я не мог вставить ни единого
слова. Мы сели в гондолу и двинулись к нашему саду.
Шесть часов провели мы в нашем казино, шесть часов, от-
меченных множеством любовных подвигов. На этот раз вре-
мени для сна не оставалось: кончалось время ношения ма-
сок *, и мы не знали, когда еще нам представится возмож-
ность подобной встречи. Мы условились, что в среду утром я
нанесу визит к ее брату и она появится в его комнате как обыч-
но...
Безумно влюбленный, я не мог больше откладывать дело,
от которого, как я понимал, зависело мое счастье. Итак, после
обеда, когда все наше маленькое общество было в сборе... я без
всякого вступления объявил г-ну Брагадину и двум его друзь-
ям, что я люблю мадемуазель К. К. и намерен похитить ее, ес-
ли они не подыщут средство уговорить ее отца согласиться на
законный брак своей дочери со мною. «Дело заключается в
том,— сказал я Брагадину, — чтобы доставить мне состояние,
которое обеспечит меня на всю жизнь, так как у этой юной
особы десять тысяч дукатов приданого».
Их ответ был таков: если Паралис даст им все необходи-
мые указания, они с радостью выполнят их. Мне ничего боль-
ше и не было нужно. Два часа я составлял свои пирамиды, и,
наконец, оракул изрек, что г-н Брагадин лично должен про-
сить руки дочери у ее отца от моего имени. Отец моей подруги
был в своем имении, я сказал им, что извещу о дне его возвра-
щения и что они должны быть все вместе, когда один из них
отправится к отцу К. К.
Весьма довольный этим решением я отправился назавтра
к П. К. Старая служанка встретила меня, сказав, что синьора
нет, но синьора сейчас придет поговорить со мной. Она дейст-
вительно появилась вместе с дочерью: обе они выглядели
крайне удрученными. Дурные предчувствия мои оправдались:
К. К. сказала мне, что ее брат посажен в тюрьму за долги и вы-
ручить его оттуда невозможно — слишком велика сумма, кото-
рую надо выплатить... После этой, весьма мало ободряющей
сцены я все же решил изложить дело, которое привело меня в
их дом; я сообщил, что намерен просить руки ее дочери. Меня
поблагодарили, просьбой моей весьма польщены, но надеять-
ся мне не на что. Мадам сообщила мне, что ее муж, которого
переубедить трудно, не намерен выдавать дочь замуж до во-
семнадцати лет и выдать непременно за негоцианта. Муж дол-
жен возвратиться как раз сегодня.
„.Вернувшись к себе, я объявил г-ну Брагадину о возвра-
щении отца моей обожаемой К. К., и тут же в моем присут-
ствии этот благородный старик сел писать письмо. Он про-
сил почтенного негоцианта назначить час, когда они мог-
ли бы встретиться, чтобы поговорить о важном неотложном
деле.
...Назавтра после обеда г-н Ч. К. появился в нашем доме, но
я не показывался ему на глаза. Два часа провел он с моими
тремя друзьями, и, как только он ушел, я узнал, что он говорил
в точном соответствии с тем, что я уже слышал от его жены.
Правда, он добавил и новое, совершенно сокрушившее меня
сообщение: он сказал, что отправит свою дочь на четыре года в
монастырь и все это время она и думать не посмеет о замуже-
стве. Закончил он, несколько смягчив свой отказ согласием на
брак при условии, что я за эти четыре года смогу добиться ка-
кого-либо прочного положения.
...Полумертвым пришел я в свою комнату. Двадцать четы-
ре часа горестных раздумий не помогли мне найти верное ре-
шение. Я думал о побеге, но тысячи препятствий представали
предо мной. Брат сидел в тюрьме, и некому было передать мне
хотя бы малейшее известие о моей дорогой жене: да, я почитал
К. К. своей законной супругой, хотя ни благословение священ-
ника, ни свидетельство нотариуса не скрепило наш союз.
Перебрав в уме разные возможности, я набрел на мысль
добиться свидания с П. К. в тюрьме. Но и этот шаг оказался
бесплодным: он наговорил кучу всяких небылиц, которые я
вынужден был принимать за чистую монету. Но он ничего не
мог сказать о сестре, и я простился с ним, дав ему на прощанье
два цехина и пожелав скорого освобождения.
На третий день г-н Брагадин и два его друга отправились
провести месяц в Падуе. Я не смог заставить себя поехать с
ними и остался один в огромном палаццо. Чтобы как-то за-
глушить тоску, я принялся за игру, но играл так нерасчетливо
и безрассудно, что проигрался в пух и прах: пришлось продать
все, что имело сносную цену, и повсюду задолжать. Только
мои благодетели могли меня выручить, но мне было стыдно
открыть перед ними мое состояние. Такие положения легко
толкают к самоубийству, и я думал об этом, бреясь как-то пе-
ред зеркалом, когда слуга ввел ко мне некую женщину. Она по-
дошла ко мне, держа в руках письмо. «Тот ли вы, кому это пи-
сано?» Я взглянул и чуть не упал замертво: на конверте я уви-
дел оттиск печатки, которую некогда подарил К. К. Чтобы ус-
покоиться, я попросил женщину подождать, пока я кончу
бритье, но рука не слушалась меня. Отложив бритву, я взял
письмо и распечатал его. Вот что оно содержало:
«Прежде чем написать подробнее, я должна убедиться в на-
дежности этой женщины. Я помещена в монастырь, со мной
обходятся очень хорошо, я здорова, хотя мозг мой в смятении.
Настоятельницей мне строжайше запрещены свидания и пе-
реписка с кем бы то ни было. Но я уже убедилась, что смогу
писать, невзирая на запрет. Я не сомневаюсь в твоей верности,
дорогой мой муженек, и уверена, что и ты не сомневаешься в
верности сердца, безраздельно тебе преданного. Рассчитывай
на мою готовность выполнить любое твое приказание: ведь я
твоя и только твоя. Пока мы еще не проверили посланца, на-
пиши мне всего несколько слов. Мурано, 12 июня».
— Умеете ли вы читать? — спросил я женщину.
— Ах, сударь, если бы я не умела, мне было бы плохо. Нас
семь женщин, назначенных служить святым сестрам в Мура-
но. Каждая из нас раз в неделю должна бывать в Венеции: я ез-
жу сюда по средам, и сегодня в восемь я могла бы привезти
вам ответ на ваше письмо, если вы пожелаете написать его
сейчас.
— Значит, вы можете передавать письма монахинь?
— Это не входит в наши обязанности, но некоторым пору-
чают такие вещи: правда, лишь тем, кто умеет прочитать имя
на конверте. Монахини же должны быть уверены, что письмо,
отправленное к Паоло, не попадет к Пьетро. Хочу заверить вас,
сударь, раз уж вы имеете дело со мной, можете рассчитывать
на полную тайну. Если б я не умела держать язык за зубами, я
бы лишилась верного куска хлеба, а я ведь вдова с четырьмя
детьми: три девочки и мальчик. Синьорина, не знаю еще как ее
зовут, она ведь у нас всего неделю, так ловко передала мне
письмо! Бедное дитя! Ответьте ей, сударь, напишите, что она
может полностью на меня рассчитывать. Я не хочу осуждать
других прислужниц, они все достойные женщины, упаси меня
Бог дурно отзываться о ближних. Но видите ли, сударь, они
все очень уж темные и непременно проболтаются на исповеди.
А я, сударь, всегда, конечно, исповедуюсь в своих грехах, но
ведь я и знаю, что передать весточку от христианина к христи-
анину — это не грех. А кроме того, сударь, мой духовник, такой
старичок и к тому же совсем глухой, он часто и не слышит, что
я ему говорю. Но это ведь его дело, а не мое...
Я не мог вставить ни слова в монолог этой женщины, но
зато я узнал, не расспрашивая, все, что мне нужно было уз-
нать, и принялся тотчас же отвечать моей дорогой узнице. Как
она просила, я хотел написать всего несколько слов, но у меня
было слишком мало времени, чтобы писать коротко. Поэтому
мое письмо превратилось в болтовню на четырех страницах, и,
конечно же, я сказал в нем меньше, чем она ухитрилась ска-
зать мне на одной. Я написал ей, что ее письмо вернуло меня к
жизни, и спрашивал, могу ли я надеяться увидеть ее. Я сооб-
щил ей, что дал один цехин посланнице, а второй спрятал под
печаткой и буду посылать ей столько денег, сколько ей потре-
буется. Я просил ее не пропускать ни одной среды и не боять-
ся, что ее письма окажутся слишком длинными: пусть пишет
мне все, не только о том, что с ней происходит, как с ней обра-
щаются, но и обо всех планах, которые могли помочь сбросить
цепи и соединить нас для вечного счастья. Я внушал ей, что
она должна сделать все, что в ее силах, чтобы ее полюбили все
монахини и воспитанницы и, однако, никому не доверять пол-
ностью и, главное, не показывать, что она тяготится жизнью в
монастыре. Похвалив находчивость, сумевшую помочь ей на-
писать мне, я заклинал не допустить, чтобы кто бы то ни было
видел ее пишущей, тогда в ее комнате сделают обыск и все
пропало. «Сжигай все мои письма, — писал я в конце, — и ходи
регулярно на исповедь, чтобы тебя ни в чем не заподозрили. И
пиши, пиши мне обо всем, твои тяготы меня интересуют не
меньше, чем твои радости».
Запечатав письмо таким образом, что цехин, помещенный
в него, никак нельзя было увидеть, я расплатился с почтальон-
шей, дав ей цехин в свою очередь и прибавив, что такая же
плата ждет ее за каждое письмо.
..Любовь безоглядна в стремлении к наслаждениям, но
когда надо вернуть утраченное из-за какого-нибудь случая
счастье, любовь делается расчетливой и предусмотрительной.
Письмо из монастыря преисполнило меня радостью, и в одно
мгновенье от величайшей скорби не осталось и следа. Я почув-
ствовал уверенность в том, что смогу вызволить мою любовь
из неволи, даже если монастырь будет защищать артиллерия.
Первой же моей мыслью после ухода посланницы было, как
мне наилучшим образом использовать неделю, оставшуюся до
получения следующего письма. Игра мне не помогла бы, все
мои были в Падуе; я собрал свои чемоданы и уже через три ча-
са стучался в двери дома, который занимал мой благодетель.
Он как раз собирался обедать и сердечно обнял меня.
— Я надеюсь, — сказал он, — что ты никуда не спешишь?
— Нет, — ответил я, — но я умираю с голоду.
..Я вернулся в Венецию за четверть часа до появления вес-
тницы из Мурано. На этот раз письмо представляло собою це-
лый дневник на семи страницах. Точное его воспроизведение,
боюсь, утомило бы читателя, поэтому ограничусь выдержками
из него.
Рассказав во всех подробностях о том, что предпринял ее
отец после визита к г-ну Брагадину, К. К. писала, что она до-
вольна и своей комнатой и монахиней, которая к ней пристав-
лена и от которой она зависит. Эта монахиня сообщила ей о
запрещении писем и визитдв под страхом отлучения от церк-
ви, вечных мучений и прочих благоглупостей. Однако та же
самая монахиня доставила ей бумагу, чернила, книги, и благо-
даря ей она может писать мне по ночам.
Далее К. К. в довольно игривой манере писала, что самая
красивая обитательница монастыря безумно полюбила ее,
дважды в день дает ей уроки французского языка и дружески
предостерегает от близкого знакомства с прочими воспитан-
ницами. Этой монахине всего двадцать два года: она красива,
богата и щедра, все другие относятся к ней с почтением. «Ког-
да мы остаемся одни, — писала моя подруга, — она так нежно
целует меня, что не будь она женщиной, ты бы обязательно
приревновал меня». О планах побега она писала, что, кажется,
выполнить их будет не так уж трудно, но осторожность требует
сначала как следует изучить окрестности монастыря, которые
пока ей совсем незнакомы. Заканчивала она просьбой при-
слать ей мой портрет, который можно так искусно спрятать в
кольце, что никто его не отыщет. Кольцо надобно передать с ее
матерью: я могу ее встретить каждое утро на мессе в их при-
ходской церкви. «Она тебя любит и исполнит любую твою
просьбу».
Я заканчивал мой ответ, когда Лаура — так звали нашу вес-
тницу — явилась за ним. Я передал с ней пакет, в который вло-
жил сургуч, бумагу, перья и огниво. К. К. сказала Лауре, что я
ее кузен, и та, кажется, ей поверила.
..Я заказал свой миниатюрный портрет одному искусному
пьемонтцу, с которым я познакомился на ярмарке в Падуе, он
потом хорошо зарабатывал в Венеции. Он сделал также и изо-
бражение Св. Катарины в ту же величину, и один венецианец,
прекрасный ювелир, изготовил мне красивое кольцо. Кольцо
было украшено миниатюрным изображением Святой Катари-
ны, но нажатие маленькой голубой, почти невидимой на белой
эмали, точки приводило в действие пружинку, и вместо святой
появлялось мое изображение.
Ранним утром я занял место возле церкви, как следовало
из инструкций К. К., и вскоре вошел вслед за ее метерью в
храм. Опустившись рядом с ней на колени, я шепнул, что мне
надо с ней говорить. Мы отошли в боковой придел и там, уте-
шив ее и заверив, что мои чувства к ее дочери нерушимы, я
спросил, собирается ли она увидеть ее.
— Я надеюсь навестить мое дорогое дитя в воскресенье и
обрадую ее, рассказав о вас. Я в отчаянье, что не могу вам сооб-
щить, где она находится.
— Я не прошу вас об этом, но позвольте просить вас о дру-
гом: передать ей это кольцо. Это образ ее небесной покрови-
тельницы, и вы должны убедить ее никогда не снимать кольцо
с пальца. Пусть она ежедневно обращает к ней свои молитвы,
ибо без помощи этого образа она не сможет стать моей женой.
Передайте ей, что я со своей стороны буду постоянно читать
Святому Джакомо «Кредо» (Верую (лат.) — начало молитвы).
Обрадованная моей набожностью и стремлением внушать
такое же похвальное чувство ее дочери, добрая женщина обе-
щала в точности выполнить мою просьбу. Я просил ее еще
принять десять цехинов для ее дочери. Она сказала, что та ни в
чем не нуждается, но деньги все-таки взяла.
Письмо, полученное мною в следующую среду, было пере-
полнено самыми нежными и самыми пылкими чувствами.
Моя милая писала, что едва она осталась одна, как сразу же на-
шла заветное место и бросилась осыпать жадными поцелуями
изображение того, кто составлял для нее все на свете.
«Я продолжала тебя целовать, — писала она, — даже когда
появились монахини. Но как только они приблизились ко
мне, пружинка щелкнула, и моя добрая святая скрыла все».
Еще она поведала мне, что монахиня, обучающая ее француз-
скому языку, предложила за кольцо пятьдесят цехинов, но не
из любви к святой, над житием которой она частенько посмеи-
валась, а из любви к моей подруге, ибо святая очень напоми-
нала ее чертами лица.
Следующие пять или шесть недель в письмах только и бы-
ло рассказов, что о Святой Катарине, которая заставляла ми-
лую узницу по многу раз дрожать от испуга. Дело заключалось
в том, что одна старая и слабая зрением монахиня брала коль-
цо в руки, приближала к глазам и даже ощупывала эмаль паль-
цами. «Я так боялась, что она случайно нажмет пружинку и
вместо моей святой предстанет изображение еще более пре-
красное, но совершенно лишенное святости».
...Мало-помалу я вернулся к своим прежним привычкам,
но как могла моя натура смириться с отсутствием удовлетво-
ренной любви! Единственным моим удовольствием были еже-
недельные письма, в которых моя возлюбленная призывала
меня к терпеливому ожиданию, вместо того чтобы призывать
к немедленному похищению ее из монастыря. Я знал от Лау-
ры, что она очень похорошела за это время, и умирал от жела-
ния увидеть ее. Случай представился, и упустить его было не-
возможно. В монастыре приближался день пострижения; этот
обряд всегда привлекает множество народу. Визиты к монахи-
ням учащаются, и воспитанницы могут также появляться в
приемной. В такой день я ничем не рисковал, так как легко мог
смешаться с толпой. Итак, я отправился туда, ничего не сказав
Лауре и не предупредив мою дорогую женушку. И когда в че-
тырех шагах от себя я увидел ее, смотревшую на меня с немы»/
обожанием, я чуть было не лишился чувств. Она подросла,
сформировалась и стала еще прекрасней. Я не сводил глаз с
нее, она с меня, и я был последним, кто покинул зал прием-^
ной, казавшейся мне тогда Храмом Блаженства.
Через три дня я получил от нее письмо. Она так ярко изо-
бразила то наслаждение, которое получила, увидев меня, что я
решил радовать ее как можно чаще. Я написал, что она будет
видеть меня на мессе в их церкви во все праздничные дни. Это
мне ничего не стоило, и я ничем не рисковал: узнать меня не
могли, церковь эта посещалась только обитателями Мурано, и
хотя, слушая мессы, я ее не видел, но я знал, что она меня ви-
дит, и ее радость становилась моей радостью.
Всякий раз я брал наемную гондолу и разных гондольеров.
Я держался осторожно: мне было известно намерение ее отца
заставить ее забыть меня и, имей он хоть малейший намек на
мою осведомленность о месте ее заточения, он тут же отправил
бы ее Бог знает куда...
Эти мои маневры продолжались уже месяц с лишним, ког-
да я получил довольно занятное письмо от моей милой. Она
сообщала, что я превратился в загадку для всего монастыря
как для воспитанниц, так и для всех монахинь, не исключая
самых старых. Весь клир ожидает меня: всех оповещают, когда
я появляюсь, когда беру святую воду. Замечено, что я никогда
не смотрю за решетку, где находятся во время службы святые
затворницы, и вообще не поднимаю глаз ни на одну жен-
щину в церкви. Старые монахини говорят, что у меня, навер-
ное, великое горе, в котором меня утешает их Святая Дева,
молодые же считают меня просто меланхоликом или ми-
зантропом. Моя более всех осведомленная женушка очень
потешается, слушая эти рассуждения, и ей забавно переска-
зывать их мне. Я написал ей, что раз существует опасность мо-
его разоблачения, я могу прекратить свои визиты в мо»а-
стырь. Она ответила, что худшего наказания я не мог для нее
придумать.
Все осталось по-прежнему, но такая, иссушающая меня,
жизнь не могла длиться долго. Ведь я был создан для того,
чтобы наслаждаться с любовницей и быть с ней счастливым.
Не зная, что предпринять, я окунулся в игру и почти всегда
выигрывал; несмотря на это, тоска буквально пожирала меня,
я худел на глазах.
В День Всех Святых 1753 года, когда, отслушав мессу, я со-
бирался сесть в гондолу, проходившая мимо меня женщина,
схожая с Лаурой и обликом и, очевидно, родом занятий,
взглянула на меня и обронила к моим ногам письмо. Увидев,
что я его поднял, она спокойно проследовала своим путем.
Письмо было без адреса и запечатано... Как только я сел в гон-
долу, я сломал печать и прочел следующее:
«Монахиня, которая уже два месяца с лишним наблюдает
Вас на праздниках в нашей церкви, хотела бы познакомиться с
Вами. Брошюра, оброненная Вами, случайно попала к ней в
руки и дала понять, что Вы знаете французский язык, но, если
пожелаете, можете отвечать по-итальянски, так как необходи-
мы прежде всего ясность и точность выражения. Она не при-
глашает Вас вызвать ее в приемную, ей хочется, чтобы до пер-
вого разговора между Вами, Вы могли бы увидеть ее. Поэтому
она назовет Вам даму, которую Вы сможете сопровождать во
время визита в монастырь. Эта дама Вас не знает, и ей не надо
будет представлять Вас, если Вы захотите остаться неузнан-
ным.
Если Вы считаете, что такая манера знакомства не годится,
монахиня приглашает Вас в казино в Мурано, где Вы найдите
ее одну в первом часу ночи того дня, какой Вам угодно будет
назначить. Вы можете остаться с ней ужинать или покинуть ее
через четверть часа, если Вас ждут другие дела.
Может быть, Вы предпочитаете поужинать с нею в Вене-
ции? Назначьте тогда день, час и место, куда она могла бы
явиться. Она прибудет туда в гондоле и под маской. Будьте
только на набережной один, надев маску и держа в руке фо-
нарь.
Я знаю, что Вы ответите мне и Вы догадываетесь, с каким
нетерпением я жду ответа. Прошу Вас вручить его завтра той
же, что передала Вам мое письмо. Вы найдете ее за час до по-
лудня в левом приделе церкви Сан-Канчиано.
Поверьте, что, не предполагай я в Вас благородное сердце и
изысканный ум, я никогда не решилась бы на такой рискован-
ный шаг, который может внушить Вам превратное представ-
ление обо мне».
Стиль письма, которое я переписал здесь слово в слово, по-
разил меня больше, даже чем само письмо. Отбросив все свои
неотложные дела, я заперся и принялся за обдумывание отве-
та.
Поступок этот несомненно изобличал сумасбродку, но я
увидел в нем и достоинство и какую-то чрезвычайно симпа-
тич!гую мне странность. Я подумал, что это могла быть мона-
хиня, обучавшая мою подругу французскому языку. Та изо-
бражала ее красивой, богатой, галантной и щедрой; моя доро-
гая женушка могла быть с ней не слишком скрытной... Сотни
мыслей путались в моей голове, но я отбрасывал все, которые
не согласовывались с почти уже принятым мною приглаше-
нием. Впрочем, моя подруга говорила, что есть в монастыре и
другие знающие французский... Словом, мне могла написать
не только приятельница моей женушки, но и любая другая мо-
нахиня — вот, что меня смущало. Поэтому я решил отвечать
так, чтобы ничем себя не скомпрометировать.
«Я отвечаю Вам по-французски, мадам, дабы последовать
тому примеру ясности и точности, какой явили Вы в своем
письме.
Прежде чем отвечать неизвестному кому, нужно, и Вы со-
гласитесь со мною, мадам, подумать о возможной мистифика-
ции; поэтому честь обязывает меня быть осторожным.
Просмотров: 275
Ваш коментарий будет первым | |
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять коментарии.
Пожалуйста зарегистрируйтесь или войдите в ваш аккаунт. |
Новости 
